Последний разговор

— …Вообще, у меня на жизнь планов много! Санджи улыбается, закусывая сигарету и закрывая глаза. — Торговлю наладить, Барати поднять на мировой уровень, наконец-то своего Старого Хрыча заменить на заслуженном месте шефа… Планов куча! — А как насчет личной жизни, Санджи-кун? Нам всем, казалось, что для тебя это первостепенно в иерархии планов. Робин инстинктивно касается ладонью щеки и опирается на локоть. Барная стойка под её напором слегка скрипит. — Ах да, личная жизнь… Робин-чан, я люблю всех женщин одинаково, ты же знаешь. Это будет вселенской несправедливостью, если я свяжу жизнь лишь с одной из них! Его улыбка немного грустная, но он тщательно это скрывает. В глубине души он просто не верит, что его можно любить, как способен любить он. Робин понимающе кивает, ее волосы касаются гладкой поверхности барной стойки. Она до сих пор мечтает их постричь до плеч, но Усопп упорно отказывался это делать, а самой как-то неаккуратно получится. Может быть, теперь… — Робин-чан, а ты? Женщина не удивлена вопросом: он такой простой и понятный ей, чтобы она невольно улыбается. — Я? Мне не так важна моя личная жизнь, Санджи-кун. Я почти всю жизнь провела в одиночестве, и, знаешь, мне это даже нравится. Одиночка по жизни — такой я человек, пожалуй. Он кивает, не переставая улыбаться. Сигарета мигает оранжевым бликом. В баре тихо и безлюдно. Они оба знают, что сейчас красная нить их общей судьбы будет окончательно разрезана на маленькие, самостоятельные кусочки. И они не сопротивляются этому. Почти. — Может быть, я продолжу дело Революционной Армии. Я уверена, что у них еще остались дела… Может быть я отыщу книги из затопленной библиотеки О’Хары и перечитаю их все. У меня будет слишком много времени, чтобы не сделать этого. На лице Робин появляется слабая улыбка. Ее накрывает предвкушение открытий, новых знаний и… Воспоминаний. Она вздыхает о одной только мысли о возможностях, что открываются перед ней. Молчание воцаряется между ними. Они оба думают о будущем, о своих планах, о возможностях, которые нелепо упускать. Так просто, но так волнительно. — Чем бы ты не занялась, Робин-чан, я более чем уверен, что ты везде преуспеешь. Ты поистине выдающаяся женщина. Он медленно встает со своего места, туша сигарету в пепельнице, задерживая на ней взгляд. Оранжевый блик гаснет. Безжалостно исчезает под его рукой. Рукой слабого человека, притворяющегося сильным. — Я не привык долго прощаться, если честно. Он смотрит на Робин, пытаясь найти что-то новое в ее лице, но тщетно: он знает его наизусть. Каждая морщинка, каждый сантиметр кожи, каждая эмоция им уже так подробно изучены, что странное и иррациональное чувство разочарования как пустая бутылка всплывает со дна его романтичной души. Это неприятно, и Санджи опускает глаза. Кафель под ботинками в грязных разводах. Твердый. Мужчина зачем-то слегка бьет его каблуком. — Но черт побери, Робин-чан, сейчас что-то мешает мне просто уйти. — Это последний раз, когда мы видимся, поэтому так тяжело. Нико Робин — неприступная, твердая скала, хранящая в своих недрах души слишком мягкие металлы. И она привыкла быть реалисткой. — Потому что я не думаю, что когда-нибудь смогу попасть в Ист-Блю. Прости. Санджи вздыхает и мотает головой. Он знает и принимает этот факт. Он не тот, ради кого можно бросить все, и поплыть на другой конец мира: это глупо. Тем более теперь. Она не примчится к нему, чтобы спасти, как когда-то в Вано. В этом. Нет смысла? Он чувствует впервые, как откалывается, подобно куску льда, от большого и крепкого айсберга, который поддерживал его все это время. Айсберг пиратской жизни под флагом Мугивары Луффи. Падать в воду осознания было больно и холодно. Осознания того, что он все еще нуждается в их помощи. Санджи пытается сдержать дрожь в руках. — Но если все-таки… Соскучишься по моей стряпне, заглядывай. Улыбка такая неестественная, что его сейчас стошнит от самого себя. Вся его уверенность осталась там, на Рафтеле. Луффи — лучший, главный человек этого мира, — и теперь Санджи уже ни в чем не может быть уверен наверняка. Тем более в себе и своих силах. Робин отодвигает свою чашку: даже спустя годы, она не бросила привычку пить кофе вместо алкоголя. Она никогда не теряла контроль над собой. Ей стыдно, и она вздыхает тоже, готовая создать еще одну ложь, чтобы им обоим стало легче. — Я буду писать тебе письма. Его губы дергаются еще раз, интуитивно, выученно. Робин замечает. Трудно не заметить, когда с первых дней их знакомства от был таким же. Для нее — вечный ребенок, обходительный и принципиальный, для него… Она тоже складывает губы в выученном жесте улыбки. Тишина обволакивает их. Бармен косится на них, но ничего не спрашивает: они слишком известные фигуры. Шум улицы слабости доносится до барной стойки и отлетает от нее в пространство вокруг. Различимы споры, смех, звон монет, крики вдали… Жизнь вне бара. То, что ожидает их обоих, когда они решатся уйти, прежде всего из жизней друг друга. Последние кусочки чего-то большего, чем просто пиратская команда. — Глупо выходит, правда? Прощаться быстро? Санджи поправляет волосы в своем низом хвосте — жест нервный и чтобы занять руки. — И правда, немного глупо. Разговор в тупике, в нем нечем дышать и негде найти выход. Точка не ставится. Перо сломано. Чернила высыхают. — Очень-очень глупо… Робин закрывает глаза ладонью и трет их — нервный жест, чтобы занять руки. Она никогда такой не была, это не в ее духе, это не она. Да, она не пешка больше. Она не инструмент в чьих-то эгоистичных руках. Но она зависима, притом сильнее, чем когда-либо раньше. Она понимает лишь сейчас, хотя догадывалась и раньше. Счастье и радость вызывают привыкание похуже курения и алкоголя. Вежливость и дружелюбие вызывают привыкание. Внимание и уважение вызывают… — Робин-чан, спасибо тебе. Санджи трет шею и улыбается натянуто, даже смущенно. Женщина не смотрит на него, просто слушает. Он сглатывает. — Спасибо. Просто за всё. Обычно я говорю поэтичнее, но сейчас… Что-то не так. Со мной. Это последний раз, когда мы так, лицом к лицу, и… Спасибо, что всегда была заботлива и добра ко мне. Тебя… Приятно было любить. Санджи, кажется стало легче. Он сказал то, что чувствовал, и теперь улыбнулся искренне. Его счастье, такое простое мальчишеское счастье — быть искренним с теми, кто этого заслуживает. Его сердце больно сжимается и бьется, но это и к лучшему: если болит, значит ты живой. Значит ты всё ещё ты. И это ему важно. Робин смотрит в мраморные разводы барной стойки и физически чувствует боль слов, которые хочет сказать. Последнее слово — за ней. За то, которая только пару лет назад научилась говорить честно, научилась давать волю чувствам, которые не жгли под ребрами страхом и ненавистью. Но она все еще привыкла думать, а не делать. Поэтому ей нужна пара дополнительных секунд, чтобы взвесить все, что мечется в ее голове: ее слова они оба запомнят на всю оставшуюся жизнь. Она набирает воздуха в легкие и поднимает глаза, смотря на мужчину взглядом, выученным наизусть, спокойным и проницательным. Буря в ее голове утихает, оседает пылью Пустого столетия. Раз, два, три… — Если я найду что-нибудь насчет Великого моря, то обязательно пришлю тебе информацию. Это не то, что он ожидал услышать и не совсем то, что она хотела бы сказать. Но время вода, а слова песок, который тяжело оседает на дно, создавая историю. Санджи закрывает глаза и нежно смеется, привычно так, слегка нагнувшись вперёд. Больнее этого момента для них обоих ничего нет. — Буду с надеждой ждать, Робин-чан! Он еще пару секунд с улыбкой смотрит на Робин блестящим серо-голубым глазом, а затем разворачивается на каблуках своих новых лакированных ботинок и звонко и отчетливо выходит из бара. Конец написан. Песок осел на дно до последней песчинки. Выше только ровная и таинственная гладь океана. История написана. Их маленькая пиратская история. Робин не смотрит Санджи вслед. Но почему-то тоже улыбается.