бессознательная безнадежность

тупо и удручающе. скучно. во всем не так уж и много смысла, думается минхо. это просто чернила заправленные в ручку, которой он пишет лекции в этом дурацком кабинете, в который он, кстати, совершенно не хотел ехать. и это глупое здание находится в городе так неудобно, что ему приходится каждый день не только тратить деньги, которых почти нет, на автобус, но еще и проходить большое расстояние пешком. и все потому что его упертая матушка не соизволила немного помочь ему и оплатить заявку на общежитие. все действительно тупо. он сидит уже на второй лекции философии подряд и ему нечего здесь делать, кроме как рассматривать покрывшееся осенней листвой футбольное поле. осознание того, что до наступления сильных холодов туда уже никто не придет заниматься греет где-то под ребрами. не то, чтобы он считался сильным любителем подобных мест, но смотреть на потных первокурсников ему хватило еще в прошлым семестре. одна мысль об этом заставляет его поежиться и краем уха зацепиться за то, что рассказывает преподаватель. нудный мужчина, в нудном костюме рассказывает нудные вещи, что может быть хуже. некоторые из аудитории заводят с ним спор и минхо чувствует это. снова оно настигло. его тошнит. нет, это не привычная всем тошнота, она исходит из недр его существа, не грозясь вырваться наружу тихонько бурлит где-то под легкими. тело отдает тихой дрожью, глаза застилает тонкий слой паутины и следовало бы ее убрать, проморгаться, но руки совершенно не слушаются. ручка выпадает из пальцев и медленно катится к краю стола по идеально чистому листку позаимствованному у кого-то из одногруппников, сейчас она упадет на пол, создаст неприятный шум и привлечет внимание. надо спасаться. — извините, можно выйти? — приходится напрячь связки, дабы его заметили за разгорячившимся споре о философии античности, как жаль, что его абсолютно не интересует то, что было в прошлом. оно ведь на то и прошлое, чтобы оставаться где-то позади, верно? голос неприятно оседает хрипом и он все-таки ловит на себе несколько взглядов, паршиво. — ли минхо, вы бы хоть потрудились запомнить мое имя раз посещаете лекции, не стоит так безалаберно относится к данному предмету. перерыв был полчаса назад, неужели трудно было сходить до начала занятия? — преподаватель прерывается на самый противный звук на свете, утробное шмыганье носом, ровно так же делал его отец когда-то. омерзительно. — вы не только мешаете другим ребятам усваивать материал, но и себе позволяете напроситься выйти и пропустить то, что я буду спрашивать на зачете. душно. у минхо потеют ладони, бурлить начинает сильнее под это отнюдь не тихое бормотание. хочется злиться и кидаться всем, что попадется под руку, но нельзя. его только недавно отчитывал декан за язвительный ответ преподавательнице и повторения этой истории он не хотел. — так можно или нет? — попытки сдержать раздражение оказались как никогда удачными, сегодня минхо молодец. — идите, что с вами сделаешь теперь. хорошо, что он не носит с собой ничего кроме телефона, иначе пришлось бы выслушивать еще больше упреков в свою сторону. нет, минхо не прогульщик, ни в коем разе. раз уж им рассказывают, что важно уважать себя и свою точку зрения, то он будет. и сейчас его нутро всеми фибрами кричит о том, что нужно бежать из этого чертового здания туда, где будет как минимум спокойно. и это явно не собственный дом.

***

у джисона необычайно удобно существовать. этот сорванец живет один длительное время, чему невозможно не завидовать, а потому эта маленькая квартирка завалена хламом со всего мира. иногда складывается ощущение, что если минхо понадобится дефибриллятор или болгарка, то джисон непременно найдет их среди пустых коробок от лапши. — ты опять прогуливаешь? — под его глазами залегли темные синяки, видимо снова всю ночь сидел за компьютером. он не осуждает, подходит медленно и со всей мягкостью дотрагивается до плеча, словно хочет удостовериться, что минхо жив и все с ним в порядке. он правда в порядке. — джисон. — в такой интонации минхо позволяет себе общаться только с ним. утробная раздраженность мешается со всей нежностью которая существует в его теле, любой другой удивился бы такой мешанине интонаций, но не хан. он никогда не спрашивает лишнего и за это его хочется сжать в самых крепких объятьях, отблагодарить за существование не проронив ни слова. они плавно переходят в зал, здесь обычно ночует минхо, чтобы не мешать джисону работать и самому не напрягаться от яркого света мониторов. — ладно-ладно, не пристаю, но ты не забивай совсем, хорошо? а то будешь как я, на двух работах пыхтеть и существовать за счет энергетиков — также когда-то говорил хенджин. славный парень, который ассоциируется с пенкой от кофе. красивый и аккуратный снаружи, но внутри него бушевало ни одно, а словно с десяток морей, каждое из которых одаривало собственными волнами бьющимися о скалы берегов. с ним было тяжело, но и минхо никогда не искал легких путей. как жаль, что хван был таким же как и все — приходяще-уходящим. после этих слов ли снова чувствует ту мысль, что не появлялась с ним вот уже несколько лет, ровно с ухода хенджина из его жизни. огромная серая дымковатая масса, которая давит своим присутствием и опорожняет существование. — я короче пойду, проект доделать надо. все как обычно, лапша в шкафу, если захочешь чего-то экзотического типа салата, холодильник к твоим услугам, но я сомневаюсь, что там что-нибудь еще живое. хан уходит в свою комнату тихонько прикрывая дверь и давая минхо отдохнуть. теперь он один. не совсем один. есть еще эта мысль, потаилась рядом и ждет подходящего момента, дабы ударить острым уголком куда-нибудь под ребра, на поражение. она свернулась калачиком, как огромный кот и ждет. ничего не объясняет, не шевелится, а только говорит: «нет». нет, ты не заслуживаешь всего этого. голова снова рисует образы хенджина, где он сияет, словно солнце, под взглядами прохожих, а через время содрогается от слез в плечо минхо в ванной его крохотной квартирки на окраине города. он любил долгие объятья, ночные дожди и персики, но до глубины его необъятного существа ненавидел чрезмерно горячее тело минхо, слякоть по утрам и липкость рук от сока. он был словно колба из тончайшего стекла, которую многие боялись тронуть, лишь бы не разбить. минхо же было дозволено дотронуться, сжать и открыть сосуд. внутри него хранилось то самое сокровенное, что никому нельзя показывать, он блистал ярче звезд и манил за собой. затягивая минхо в свою паутину ему не было равных в силе, подобно мощи вулкана утягивал в свои недры тогда еще самостоятельную, но уже тлеющую от контакта душу минхо, выпивая его залпом. а потом озарил комнату самой теплой улыбкой из возможных и ушел. навсегда. тогда-то минхо и начал мерзнуть. в количестве попыток уснуть минхо нет равных, даже джисон не может таким похвастаться. а всему виной именно та мысль. давит тяжелыми лапами на ребра, сжимая легкие до размера горошины, гудит пылким дыханием на ухо и мешает сосредоточиться на мягчайшей постели. ли прогнал бы ее, только вот сил совершенно нет. изнурительные дни действительно настали.

***

осень. как славно. блеклое небо переливается оттенками отчаяния и от этого хочется выть, пропитаться безысходностью небесной глади. под толстовку залезают первые порывы холодного ветра, они нежно касаются живота, идут вверх по груди и обнимают за плечи. минхо спокойно. любой другой бы закутался и поспешил зайти в кофейню, согреться, скрыться от колкой погоды, стать наблюдателем того, как мир вокруг меняется, словно переосмысляя все лето. минхо тоже над многим стоит подумать, но он выбирает избегание проблем. решать проблемы не для него. легче отложить их в самый дальний ящик и ждать пока все забудется, дабы потом в полном одиночестве разворошить и радоваться, что люди на самом-то деле не очень мелочны. знойное солнце в голове деревенеет, дернувшись несколько раз оно застыло, минхо позолочен им изнутри. он не любит предаваться воспоминаниям, делает это с осторожностью, чтобы они не износились. но стоя на этом мосту невозможно не выудить то самое сокровенное, что принадлежит только ему. перед глазами воскресает обстановка, люди вокруг, их позы. вот феликс, о котором он не слышал уже более двух лет, ярко улыбается и машет букетом ромашек прямо перед лицом, пыльца оседает на носу и от нее хочется чихать с неимоверной силой. чанбин идущий рядом вцепился в его пальто с мертвой хваткой, хочется выть от боли и откинуть эту конечность к чертям, но спасение друга от слишком резких движений на такой высоте нельзя оставлять без внимания. ему спокойно. в те времена не было нагнетающего ощущения всей той гаммы омерзительности, которая настигла его с окончанием школы. минхо чувствует потертость. он останавливается посреди дороги и пытается переключить внимание на идущих мимо людей, шум мотоциклов и листву, которую ветер подгоняет будто бы заклиная преследовать его, перетруждать свои воспоминания чревато. все тщетно — в следующий раз, когда он захочет их оживить, многое омертвеет. в глаза бьет яркий свет проезжающих мимо машин, а их гулкий рёв отпечатывается под черепом, все это неприятно душит. в кармане отдает вибрацией и она вместе с раздражением перекатывается по всему телу от головы до пят. абсолютно все знают, что он ненавидит разговаривать по телефону. почти все.

***

минхо тошнит. сидя в этой светлой и живой забегаловке, где каждый старается сиять ярче другого, ему неимоверно душно. люди смешиваются в одну массу, которая пестрит в глазах этими немыслимыми оттенками. нескончаемый гул давит на уши, новые песни нашумевших исполнителей словно пытаются перекричать всю ту толпу 'эй, я здесь, послушай и полюби', но всем плевать, они слишком увлечены бездушными беседами. лишь одно неизменно, человек напротив, единственный выбивающийся из этой слепящей атмосферы, поник в темных тонах своей одежды. его фигура словно пожирает все краски этого мира, грозясь съесть минхо с потрохами. от него пахнет табаком, к которому, когда он дышит, примешивается сладковатый запах шоколада. минхо вглядывается в эту тьму и, кажется, тошнота отступает. он выучил эту фигуру со всех углов и плоскостей, вот сейчас ли тихонечко шмыгнет носом, поймает на себе укоризненный взгляд и чужая чашка, полная до краев в отличии от собственной, придвинется на его сторону столика. так и происходит, тошнота поглощает с новой силой. минхо не поймет, что с ним. как давно он научился предугадывать действия неприкосновенного чана? этот человек возник в его жизни совершенно спонтанно и ли за это благодарен. он скучал по этому изнывающему желанию коснуться, попробовать на ощупь и вкус белоснежную кожу. но нельзя. ему думается, что сейчас было бы правильно завязать разговор, узнать, какую книгу тот читает или, возможно, попросить рассказать о коллегах на работе, семье, друзьях. это вопрос времени, минхо знает, начинать говорить самому равносильно повешенью. — забыл тебя оповестить, на днях у меня свадьба, я бы хотел там тебя видеть — этот голос снова выбивается из общей картины, он низкий и трепетный, отдает в груди спокойным тиканьем часов, но минхо все еще тошно. время осуществляется в наготе. его приходится долго и мучительно ждать, а когда оно наступает, становится тошно, потому что замечаешь то, что давно уже здесь. ли уходит. прощаться не к чему, эта встреча лишь крайность. он знает, что когда-нибудь бан будет таким же воспоминанием как и остальные. держаться за неудержимого человека слишком тяжко. пачка сигарет, которую, как показалось минхо, он незаметно забрал оттягивает карман слишком яростно, а имя чана на губах покалывает неприятной дрожью. проблеск зажигалки больно бьет по глазам в темном переулке, но оно того стоит. ему нравится смотреть как расползается дым во влажности воздуха, задерживаясь рядом на мгновение он кружит рядом и, наконец, полностью исчезает. минхо хотел бы взять с него пример. пора прекращать этот кошмар.

***

под босыми ступнями голый паркет, который отдает омертвляющей свежестью, похоже, перед выходом минхо не закрыл окно. одна мысль о прошедших днях давит своим весом, точно также как и пакет с фруктами в онемевшей руке. мать давно уже спит, совсем не хочется ее будить и слушать сонное бормотание о том, что с утра ей нужно на работу, поэтому выдвинув руку вперед он медленными шагами проходит в свою комнату и закрывается там. кровать встречает покалывающей морозностью и одеяло совсем не греет. минхо думается, что даже собственная постель не желает подарить ему каплю тепла, не говоря уже о людях. все ощущения обостряются в собственной комнате. его тошнит с большей силой, а мысли не дают покоя. сравнивая комнаты других людей, в которых он, по крайней мере, был, можно смело заявить — минхо скучный. у него нет плакатов на стенах, рамок с фотографиями друзей, даже ненужных бумажек или других безделушек, невзначай прихваченных с собой тут не было. цвета здесь не блещут разнообразностью: белоснежная постель, черный как смоль шкаф под стать рабочему столу и неудобный стул на который взвалилась большая часть одежды (не удивительно — черной), которую он носит ежедневно. бледно голубые обои давят своей чистотой и непорочностью, напоминая небо, редко окрашивающееся таким оттенком в текущее время года. минхо скучный и ему скучно. интересно получается. строгие цвета необходимо как-либо разбавить и минхо давно знает чем. он любит придаваться саморазрушению и когда первые струи багровости касаются околевшей кожи перед глазами всплывают три человека, желудок скручивает неведомой болью. джисон. единственный кто остался рядом после выпуска из школы. он на самом деле ничего не знает о минхо, но все равно остается рядом жалуясь на всякий бред и впитывая грубые помыслы минхо. возможно, у него также рядом нет никого близкого кому можно упереться головой в плечо, помолчать пару минут и со спокойной душой, поблагодарив за молчание, вернуться в прежнее русло. хан просто есть рядом, ни на что не влияет и ровно так же ни от чего не зависит. чонин. так, по крайней мере, гласит его белоснежный бейджик. мягкий парень из недавно открывшейся у дома кофейни, минхо нравится туда заходить после долгого дня, поскольку находилась она не в самом удачном месте и посетителей было маловато. первое время он делал не то кофе, которое заказывал минхо или ошибался с сиропом, всегда со смущенной улыбкой, минхо на это падок, но вскоре наконец-то выучил. и минхо им гордился. мысли о том, зачем в столь юном возрасте этот паренек вышел на такую не легкую работу закрадывались при каждом посещении, но спросить было боязливо, спугнуть его своим нутром было бы фатальной ошибкой. сынмин. староста в его группе. минхо сам не знает, почему вдруг вспомнил кима, они ведь даже не общаются толком, но он, пожалуй, единственный человек, кто не одаривал минхо кровожадным взглядом, полным желания истоптать его позолоченную душонку. вероятно, сам сынмин точно такой же и с молчанием понимает и принимает минхо, прикрывая его перед преподавателями за пропуски. та одинокая мысль поделилась на множество, а тошнота не дает вздохнуть полной грудью, в дуэте они заставляют руки безбожно кромсать мягкую плоть. минхо ни капли не жаль себя, он наоборот гордиться коллекцией колкостей изнизывающих его тело. и еще больше тем, что это никто не видел. это только его тайна не постижимая ни единой душе в этом мире. белая пелена начинает застилать сознание, он в курсе, что пора остановиться, убрать все следы преступления и лечь спать, дабы завтра снова притворяться, что все хорошо, что он может выдержать существование в этом мире. но невидимые ручищи тянут свои пальцы к лезвию и уже не сам минхо занимается кровопусканием, это нечто неземное, вырвавшееся из его сознания, что желает поскорее избавиться от ли, не хочет чтобы он снова взывал к нему перед сном, моля о завершении данного спектакля. минхо не против. он позволяет бесформенной, тягучей как смола, сущности править над ним. впервые в жизни он не чувствует контроля и ответственности за происходящее, поэтому ему страшно. беспредельно и дьявольски, чертовски больно и боязно. но все равно тупо… и удручающе.