Горечь сладких лилий

      Эрен никогда не скрывал своей горькой ненависти ко всем этим чувствам. Слабые, бесхребетные, до ужаса отвратительные люди, поддавшиеся воли, чего-то незримого, погрязшие в тоске о несбывшийся мечте, о неразделенной любви и жажде похоти, вожделения, эмоций… Когда то давно, он бы тоже мог мечтать о таком, но алчные, жадные людишки с континента, тонущие в собственных грехах, лишили его этой возможности.       Нет. Эрен не умел любить. Само слово «любовь» вызывало в нем отвращение. Отдавало слабостью, банальностью и тратой времени. До тошноты отвратительные чувства!Так он считал, и никогда бы не позволил себе сомневаться в этом, если бы не она. Его сводная, нет даже не сводная, совершенно ему не родная.       Микаса всегда была источником силы. Пахнущая тонким шлейфом лилии она не колеблясь рубила головы уродливым, бессознательным титанам. Ее бледная кожа, перепачканная кровью и пылью не переставала казаться ему, чем то привосходным, бархатным, очень нежным на ощупь. Она почти восхищала его, почти заставляла встрепенуться. Но нет, он не мог позволить себе эту слабость. Эрен не был таким.       Бессонными ночами, когда тусклый, холодный, лунный свет еле проникал в комнату, он ловил себя на мысли, что ее тело хрупкое, не такое как на вылазках или тренировках, не то, что способно убивать. Оно не имеет белесые шрамы и натертую огрубевшую кожу от ремней УПМ. Совершенно иное. Он представлял, как оно тает в его руках, лоснится, трепещет. А ее голос… будоражит, заставляя только от мысли об этом, вставать дыбом волоски по всему телу. Но нет. Он твердо верил в далекое, такое непроглядное, но счастливое будущее. Будущее где этому нет места. Слишком сильно хотел другого. Шел к этому так долго, что погряз в несусветной идеи о свободе, и справедливости. Каким путем бы ему это не стоило. Слишком поздно, чтоб отступить или же… Или же разбить сердце Микасы.       Каждый раз когда она оставалась с ним на едине, его равнодушие давало глубокую трещину. Чертов поток мыслей вихрем взвинчивал все нутро, отбивал учащенное сердцебиение в сонной артерии, так что этот звук глушил все вокруг. Не мог остановиться смотреть на ее полуоткрытые влажные губы, когда те с жадно глотали воздух, после изнурительных тренировок, и тут же в пол голоса произносили его имя, желая удостовериться, что с ним все действительно в порядке. Желваки сжимались до боли, а пальцы впитывались в любую рядом стоящую поверхность. Ему казалась, что его рот переполнялся слюной, как при ощущении дикого голода. Он желал ее, всю. Без остатка. Сердце, душу, тело. Но внешне оставался непоколебим. Не мог себе позволить. Не сейчас.       Один раз сорвался. Выдержка дала трещину, шла по швам и слабость просачивалась оттуда тоненькой струйкой, топя все его благоразумие. Осознание пришло внезапно— в глубине души он боялся будущего. Будущего, что он отчетливо видел, и от этого ему нужно было знать наверняка, способно ли что-то повлиять на его исход.       Щека Йегера горела, под влажной дорожкой вырвавшихся наружу слез. Он и забыл когда в последний раз позволял себе такое, но в тот вечер он дрожал, как промокший, никому ненужный котенок, стоя под усыпанным звездами ночным небом. Эрен знал, что она начнет волноваться, станет искать его, и найдет. Она ведь всегда его находила.       Взгляд до боли красных глаз, заставили сердце Микасы сжаться, загнал в ступор, она бы ринулась к нему и сделала все, что только в ее силах… А потом, он произнес: тихо, уверенно, но так болезненно, как удары плетью. Произнес то, что так гложило его последние месяцы. Вопрос оказался колким, слишком сладким и одновременно болезненно горьким для Микасы. Ее сердце словно увеличилось в размерах, распирая, давя на легкие, что слов вытянуть никак не выходило. Микаса молчала, глядя на него, еле слышно всхлипывала запинаясь, вместо нужных ему слов, глаза блестели, отражая лунный свет. Робко коснулась его руки и в пол голоса ответила…       Горечь, что растекалась в нем превратилась в густой комок, тягучий, как черная смола, словно поднимаясь из желудка, оставляла неприятное послевкусие во рту. Он замялся, не понимая, что добавить, по этому тишина тяжело обрушилась на их плечи. По сдержанному дыханию, она так до конца и не поняла, насколько сильно ранили его эти слова. Но ведь он — семья. И никогда другим не являлся, не правда ли? Тишина начинала сдавливать еще сильнее…       А потом стала невыносимой.       И Эрен твердо решил, что более ничего не способно изменить исход будущего.       В ту ночь, алкоголь глушил отголоски всех его мыслей. Пальцы на руках немели, а на губах оставался сладкий виноградный привкус, каждого сделанного глотка. Опьяненный взгляд снова и снова падал на Микасу. Выструганные из темного дерева бокалы, ударяясь друг о друга, выплескивали горячащую жидкости, а их пальцы случайно соприкасаясь, каждый раз пронзали его тело искрами тут же отрезвляя. Искры растекались по телу, а потом напоминали снова и снова ее слова…       Становилось дурно. Комок собирался в груди и Эрен тут же проталкивал его очередной порцией вина. Может он уже слишком опьянел и от этого становилось так не выносимо? Скорее всего так оно и было.       Прости, — отдает в голове каждым ударом сердца. Ему хочет уткнуться носом в ее красный шарф, хочется повязать ей его еще сотню, нет, тысячу раз, хочется, чтоб она держала его за руку. Чувствовать тепло. И бесконечно слышать родное — спасибо, Эрен.       Затуманенный взгляд серых глаз буквально на мгновенье встретился с его, и Эрена колко проткнуло в грудь. Он словно замер, а потом проснулся. На земле. В палатке. Рядом с ней. По виску тянулась тонкая соленая дорожка, точь в точь как в детстве, когда ходил с ней за дровами. Эрен не мог найти в памяти момент когда уснул, помнил лишь, что тогда рассвет уже застилал горизонт.       Она спала прижавшись к нему, и пробивавшиеся солнечные лучи блестели на ее волосах. Он нарочно зарылся носом в ее короткие, глянцевые, иссиня черные. Всматривался в миниатюрное лицо перед ним. В эти до сумасшествия правильные черты: чуть пухлые щеки, белоснежная кожа, словно отполированный дорогой мрамор, плавная линия носа. И этот сладковатый запах лилий.       Она невнятно бормотала во сне, а когда в полголоса вымолвила его имя, желудок скрутило от желания коснуться ее…

***

      Через два дня им предстояло возвращение на остров, но Йегер знал, что они вернутся уже без него. Злоба подобна самому отравляющему яду, растекалась по его венам, проникала в самое сердце его сознания, ведь теперь он был уверен, ситуацию с его близкими не решить иначе. Войны жаждут люди на материке, они жаждут увидеть элдийцев — островными дьяволами, во всей собственной красе. Так пусть получают. Он не вернется на остров, сейчас ему там делать определенно нечего.       Эрен терпеливо выждал, пока все закончат со сборами и улягутся спать. Люди, не способны заглядывать в будущее, в отличае от атакующего титана. Он не был уверен, но чувствовал, что их время с Миксой подходит к концу.       Ее комната, находилась в самой удаленной части здания. И когда все затихло, а солнце окончательно скрылось за горизонтом, он еле слышно толкнул дверную ручку, и мягко вошел.       Тревожащие мысли путают, сбивают с толку, в секунду даже пугают его. Что он тут делает? Ему совсем не место здесь. Он должен оставить ее, забыть. Он ведь знает, что должен чувствовать к Микасе, вот только с Аккерман это «должен» не работает. Сердце бьется так, что в тишине кажется отбивает в медный колокол, еще немного— разбудит ее.       — Эрен? — Микаса действительно спит чутко. Отказываясь верить, что он пришел. Она растерла глаза, села и пару раз моргнув уставилась на него.       Но он был все еще тут. Смотрел на нее, словно раньше никогда не замечал этой невинной искренней привязанности к нему, не замечал ее чувств, не замечал саму Микасу. И не важно, что она сказал ему там, на холме. Почему именно сейчас? Увидел, прочувствовал… понял. Не семья он ей вовсе. Верить в это абсолютно не хочется. Так и застыл. Еле слышно, совсем шепотом произнес ее имя и дыхание тут же отяжелело.       — Эрен… ты в порядке?       Он подошел, аккуратно сел на край кровати, сам не понимая, что творит.       Его рука аккуратно коснулась ее щеки. Прохладная, бледная кожа обжигала, пронзала тысячью разрядов его грубую ладонь. Она приподнялась на локтях и мягкие тени растеклись с ее лица, освещая прохладным светом. И он вот-вот отстранился бы, но она коснулась его поверх. Нежно, казалось даже интимно. Аккуратно поглаживая его огрубевшие костяшки. Длинные ресницы затрепетали и воздух из легких выбился так, что в конечном итоге его совершенно не осталось.       Голос в голове, казалось, играл против него, соблазнял, находил ответ на каждый его вопрос. Сознание бушевало, шептало ему попробовать. Она заполнила бы его пустоту, восполнила бы всё, она всегда пыталась это сделать, вот только он не позволял. Позволь ей и пропади все пропадом. Они останутся на Парадизе навсегда. Ведь Микаса действительно бы смогла. Смогла бы залечить все его раны, и его титанические силы совсем тут не причем. Но Эрен упрям. Даже сейчас противится.       Йегер пытался казаться спокойным. Он пришел попрощаться. Отпустить. Но ощущать ее нежную кожу, чувствовать ее запах, слышать шумное встревоженное дыхание, казалось куда больнее прежнего. Бешеное сердцебиение выдавало его с головой. Ему не все равно на нее. Вот значит каково это. Когда скручивает от желания коснуться и голову несет, заставляя верить, слепо верить в то, что возможно у них когда нибудь может быть и будет шанс.       Он прочувствовал, горячо ощутил это. Болезненное тепло растеклось по венам когда её лодыжка едва заметно потёрлось об него, её сладкий запах всё отчётливее бил в сознание, сводило сума, заставляя верить, что ее тело льнуло к нему, как он всегда себе и представлял.       — Микаса… мне пора.       Он поднялся с кровати, прежде чем она успела воспротивиться, но опомнившись ее ладонь тут же перехватила мужское запястье, не позволяя уйти.       От такого в голове Эрена мысли смешались в единый ком, сумасшедшей энергии, зудели под волосами, под кожей, с такой силой, что еще немного и его титан вырвется наружу, разорвет изнутри. Это ведь ему не кажется. Она хочет чтоб он остался. Его скручивает от мыслей и он наконец сдается. Эрен разворачивается, наклоняется к ней, предельно близко. И пропади все пропадом! Осторожно касается ее в бережном поцелуе. Выходит смазано, слишком робко и трепетно. Эрен судорожно перебирал губами, целуя поочередно то верхнюю, то нижнюю, прихватил нижнюю губу, и Микаса сдалась. Ответила. Открытый слог его собственного имени позволил ему сразу же проникнуть языком внутрь и задрожать. Он осторожно забрался на кровать, придавливая ее своим весом, коснулся щеки, так трепетно, словно боялся спугнуть, в миг ожалея, что не позволял чувствовать себе этого раньше.       Микаса не противилась, ее тело превратилось в трепещущий комок. Ее белоснежная кожа заалела, мурашки прошлись по коже вверх, поднимая короткие волоски на затылке. Зрачки расширились, превращая серые глаза в абсолютно бездонные.       И мир вокруг сузился в одной крохотной точке. Поплыло сознание, и все вокруг будто тоже расплылось, дрожали стены, сгущался воздух, превращаясь в сладкий фруктовый кисель, что переполнял легкие. Ночь превратилась в абсолютную глушь, будто они оба остались наедине в целом, теперь уже огромном мире. и ни титаны, ни война не могли бы им помешать. Осталось только учащенное дыхание и звуки с которыми соприкасались их губы.       Дышать практически не получалось. Ее губы сладкие, тело податливое, покорно таяло в его руках. Эрен не может остановиться, где то в глубине понимает— надо, но совершенно не хочет этого делать. Широкая ладонь легла на бархатную шею, поглаживая кожу, спустилась ниже, к ключицам, к плечу. Плавно и нежно перетекла за ее спину, осторожно ныряя под тоненький топ, поднимаясь медленно, пальцами считая позвонки. Микса тут же прогнулась, перебирая пальчики в его волосах на затылке, ближе прижимаясь грудью.       Комната потерялась в темноте, и даже лунный свет скрылся за крышами других домов. Запах лилий усилился, щекотал ноздри, и от него у Эрена горело под ребрами. Последняя капля самообладания ударила звонко. В затуманенном рассудке глухо заныло и он нехотя отстранился. Грудь бешено вздымалась, а взгляд виновато встретился с ее глазами: бездонными, мерцающими в такой глубокой, почти непроглядной темноте. Глубокий вздох выдал его с головой.       — Прости меня, Микаса, — губы еле подрагивают, голос гнется, шепчет криво, остро, становясь лезвием для нее. — Прости за все…

***

      После той ночи, он яро ощущал, его тело больше ему не принадлежало, мысли — пропахли ее запахом, сердце — в ее руках. И если бы мог — отнял бы, вставил на место, забыл все, как самый неразборчивый сон. Если бы мог — перестал бы вспоминать. Он кривит губы от злости— кажется себе жалким. Собственную слабость хочется скрыть заткнув уши, но внутри всё равно протяжное, нежное: Эрен. На выдохе, с тревогой, заботливо… сквозь их единственный поцелуй. Сердце сжимается в критической, точке, превращаясь в абсолютную сингулярность и кажется, что момент, когда выкалывал себя глаз, был почти безболезненным, по сравнению с осознанием того, что выбор — стать счастливым, проиграл свободе.       Нет, Йегер не не умел любить. Не хотел. Не сейчас и не так неправильно. И иногда он думал, что обязательно разлюбит Микасу. Завтра. Через неделю. Может даже через год. Но обязательно разлюбит. Подарит «жизнь» Элдии, как глоток свежего воздуха, проснется свободным и лишь тогда сможет позволить себе, любить ее по настоящему…