соцветие разлук

Последние звезды тихо гаснут, и луна медленно растворяется в белизне неба. Свежая предрассветная прохлада сочетается с редкими порывами утреннего ветра. Тревога что-то томно шепчет на ухо, обнимает своими ватными руками и дарит абсолютное отсутствие сна. И пока в соседних комнатах все сладко спят, Джисон борется с желанием броситься с балкона от бессилия, гнетущего изнутри, как плесень. Над городом нависает лёгкая пелена тумана. Горячий чай обжигает все внутренности, но эта физическая боль больше не доставляет дискомфорта. Рана где-то в области сердца отравляет разум и тело. Из глаз сыпятся жемчужины, но очередной глоток горячего напитка приводит в чувства. Время летит слишком быстро. Джисону кажется, оно пролетает мимо него. — О чём думают люди, когда пьют чай на кухне в пять утра? — спрашивает сам у себя тихо-тихо, скорее для того, чтобы совсем не утонуть в течении страхов и переживаний. — Как сберечь своё сердце. — ещё тише, будто раскрывая тайну по спасению всего человечества. Парень не оборачивается, боясь заглянуть в его глаза. Они больше не сияют. — Провожаешь? — усмехается, но получается болезненно и криво. Ответа не следует. И достаточно, чтобы понять — они прощаются. — Я не слышал, как ты зашёл. Давно не спишь? — Тяжело провалиться в сон, когда знаешь, что на кухне сидит и хнычет Хан Джисон. — подходит ближе, садясь на пустующее место рядом. Встает тяжёлое свинцовое солнце. — Ты сделал правильный выбор. — Минхо отворачивается к окну, шумно втягивая утренний воздух. — Я рад, что все так закончилось. — Прекрати. Ты не знаешь, насколько мне было тяжело принять такое решение. «Насколько тяжело мне делать тебе больно», — остается неозвученным. — Запомни нас, ладно? И живи той жизнью, о которой мечтал. — улыбается. Настолько искренне и по-родному, что с глаз снова падают слезы, которые уже не хватает сил удержать. — Обещать не буду, но запомню. — обещания им не подходят. Они никогда их не сдерживают. Теперь достаточно простого «запомню». — И прости за это. Первые лучи лениво растекаются по тротуарам, крышам домов, скамейкам в парке, деревьям. И Минхо буквально чувствует, как меркнут звезды, а вселенные взрываются. Чувствует вкус прощания, пропитанного сожалением, на своих губах. И первый раз он слышит звук своего разбитого сердца, когда оно в ужасе бьётся о решётку рёбер, пытаясь оставить хозяина на пожирание страха. Когда оно светится бледно-красным оттенком, будто на рисунок акварельных азалий вылили ведро с водой, и все потекло вниз, расплываясь и теряя прежние цвета. Если на бумаге слишком много воды — она рвётся. Город начинает просыпаться. Люди постепенно покидают дома, спеша на работу. Становится слышно первые автомобили. В соседней комнате срабатывает чей-то будильник. — Вы уже проснулись? — в дверном проёме показывается фигура Чана, который сонно трёт глаза, промаргиваясь. — И напомни, во сколько у тебя самолёт? — Через два часа. — даже не оборачиваясь, отвечает. Слишком больно. — Я сам доберусь, если ты об этом. — Как скажешь. Я разбужу остальных, нужно проводить как-никак. — и уходит, опираясь на стену, ибо из-за пелены на глазах ничего не видит. Шутка про старость проскакивает в мыслях и там же остаётся. Через несколько минут все размещаются на небольшой кухне, стараясь отойти ото сна. Джисон любезно раздаёт каждому по чашке кофе. — Я буду скучать. — произносит Сынмин, который никогда не был щедр на подобные высказывания. — Не смотрите на меня так! Вы ещё хуже. Джисон понимает: он видит всех в сборе последний раз. Он хочет остаться. До безумия, до дрожи в ногах, до звука постепенно ломающихся костей. Но не может. Он будет помнить каждого, кто сейчас сидит здесь, кто когда-то дал ему понять, что дом — не только место, в котором прожил всю свою жизнь с родителями. Дом — маленькая квартирка почти на окраине города, которая хранит в себе смех самых дорогих для него людей. Дом — друзья, которые показали ему значение слова «любовь» во всех имеющихся смыслах. — Ну хватит, я все еще могу позорно заплакать от такого! — усмехается Феликс. — Давайте сделаем так, чтобы через несколько лет мы все хвастались своим друзьям, что были знакомы? — все-таки Чонин не изменился. Джисон вспоминает, как несколько лет назад он говорил тоже самое. И замечает это он не один. — Где-то я уже это слышал. — с улыбкой вспоминает Хёнджин. — Когда увидите мои картины в новостях, сильно не завидуйте только. — глупая шутка, но все смеются. Следующие несколько минут проходят в воспоминаниях. Тёплых, детских, ярких и таких бесценных для каждого, что кажется, будто никого кроме них больше не существует. Не существует мечты Джисона выбраться из этого маленького города, за которую он так отчаянно пытался ухватиться и ему это удалось. Не существует чувства чего-то уходящего, которое расцветает в грудной клетке у Минхо. Не существует скорого прощания, которое понесёт за собой лишь ощущение светлой грусти. Не существует мира, который слишком жесток, раз не дал возможность двум сердцам, жизненно необходимым друг другу, стать одним целым. — Ну, удачи, Хан Джисон. — торжественно произносит Чанбин, поднимая чашку с кофе, с немым намёком на последний тост. В глазах плещется надежда, что они встретятся снова. Но все понимают — нет. Они закончились вчерашним днем, в бутылках соджу и отвратных сигаретах. Им не требуется говорить об этом в слух, каждый научился читать по радужке. Минхо замечает, что все прощаются, крепко обнимаясь. Видит, как Чану слишком тяжело отпустить тех, кого он сам собрал вместе, даже если одного. Негласное праивло: «Теряя одного, теряются все», — пролетает в голове. Чану сложно принять, ведь все росли на его глазах и мечты о свободе больше не мечты, а немного жуткая реальность. Но на него никто не злится, они по-прежнему понимают друг друга без слов. — Удачи, Ли Минхо. — взгляд Джисона задерживается на парне. Глаза в глаза, от сердца к сердцу. Взяв чемоданы в руки, Хан последний раз смотрит на друзей. Они улыбаются. Дверь закрывается. «Уезжай, Джисон. За мечтой и звёздами. Когда ты вернешься, я всё ещё буду здесь.» — приходит, уже на выключенный телефон, сообщение. Они навсегда запечатали себя в сердцах друг у друга. И они будут видеть знакомые лица в толпе, но никогда не поздороваются. На рекламных щитах — лишь улыбнуться. По новостям — испытают гордость. Они окружены друг другом, но больше не связаны. Они мечтали о свободе. И они нашли ее в рассвете, остывшем чае и мечтах.