why’d you only kiss me when you’re high?

Касание чужих пальцев. Медленно проходятся по ладони, сцепляют в замок. Молчание, глубокое и густое, как наваристый кофе. Шелест страниц, отдалённый шум голосов за приоткрытым от летней жары окном, собственное прерывистое дыхание. Кавех краснеет до кончиков ушей, замирает всем телом, натягивается, как струнка, не дышит, расширив глаза и уставившись на сцепленные руки. Так проходило большинство вечеров в их доме. Аль-Хайтам ничего не говорил, как и обычно, ограничивался затяжным молчанием или тихим мычанием себе под нос, что, впрочем, было обращено к содержанию книги. Его больше завлекало чтение, чем объяснение, какого чёрта он проявляет такие интимные знаки внимания и совершенно ничего не говорит. Не обсуждает, отмахивается от «давай поговорим» Кавеха, которого все его действия сбивали с толку. — Ну, перестань так напрягаться. — Говорит он, не отрывая взгляда от книги. — Смотри, скоро совсем дышать перестанешь. Кавех чуть не задыхается от возмущения. Он вырывает вспотевшую от волнения руку из чужой, мысленно проваливаясь под землю от того, какая она мокрая, и встряхивает головой. — Я совсем не понимаю тебя, Хайтам. — Отрывисто говорит он, глядя на него и мысленно умоляя архонтов, чтобы его голос не дрожал от смущения. — К чему это всё? Мы можем хоть раз поговорить? Да оторвись ты от своей гребаной книги! Аль-Хайтам со вздохом поднимает голову, сохраняя львиное спокойствие, упивается в Кавеха бесстрастным взором изумрудных глаз. — Ну, говори. — Говорит он выдержанно, опуская книгу на стол и скрещивая руки на груди. Кавех прищуривается и театрально закатывает глаза. — Ладно. Может, между нами.. — Опять? — Резко перебивает его Аль-Хайтам, вставая из-за стола и забирая книгу с собой. — Мне рано вставать, собираюсь лечь пораньше. Спокойной ночи. — Монотонно говорит он, прежде чем захлопнуть за собой дверь спальни. Святые Архонты. Кавех сидит с открытым ртом. С недоговоренным предложением, с невыпущенными эмоциями, с невысказанными чувствами. С нарастающим гневом, что бежит вверх по телу, задевает рёбра, спотыкается о сердце, застревает в глотке серым комом. Этот самодовольный ублюдок ещё ни разу не объяснил своего поведения и продолжает избегать разговоров об этом, как глупый ребёнок. И этого человека назначили Верховным Мудрецом? Бред. Кавех встает из-за стола, тяжело дыша, хлопает входной дверью и стремительными шагами направляется в таверну. Забыться, заткнуть свои чувства пробкой от тодди*. Пряный запах жареного мяса и дразнящий нос аромат пальмового вина. Таверна почти опустела, одинокий бармен вытирает со стола рассыпавшуюся специю и приветственно кивает вошедшему гостю. Кавех растягивается на мягкой шёлковой подушке, вытянув руки на стол. Ах, господин Кавех, вам как обычно? Да, как обычно. Нет, блядь, вдвое больше, потому что только алкоголь расслабит его этим душным вечером. Тёплая жидкость обжигает горло, растекается по венам, его сжатые кулаки разжимаются, он закидывает голову назад. В теле приятно покалывает, он слегка вздрагивает от того, как оно напрягается и тут же расслабляется от выпитого глотка. Он залпом вливает в себя весь оставшийся бокал и с характерным звоном ставит его обратно на стол, маша рукой бармену для ещё одного. Проходит не так много времени до того, как Кавех напивается вдребезги. Нет, он действительно напивается до такой степени, что ему тяжело поднять голову со стола. Пшеничные волосы раскиданы по красному дереву, он чертит указательным пальцем линии на его поверхности, дурная замашка бывшего студента Кшахревара. Замутнённые глаза моргают медленно и каждый раз имеют риск не открыться и отправить архитектора в долгий крепкий сон. — Хайта-а-ам.. — Протягивает еле слышно Кавех, издавая лёгкий смешок. Он с трудом поднимает голову, сдувая упавшие на лицо пряди. — Как же ты, придурок.. заебал меня.. На него косится засидевшийся допоздна посетитель с соседнего стола, но тут же снова принимается за еду. В таверне больше никого не осталось кроме него, бармена, покачивающегося на своём сидении Кавеха и выстроенных перед ним в ряд пустых бокалов. — Я прямо сейчас ему об этом скажу. — Вдруг громко выпаливает он с последующим смешком. Он приподнимается, снова падая на сидение, упирается руками в стол, снова вставая. Безэмоциональный посетитель с соседнего столика снова бросает на него взгляд, тоже привставая, видимо, решив помочь. — Я всё сам, всё сам.. — Отмахивается Кавех, только вызывая у него вздох облечения. Мало кому сейчас захотелось бы прижиматься к его промокшей от пота рубашке и чувствовать запах выпившего, нет, изрядно выпившего рта. Погода оставалась неумолимо знойной даже ночью. На опустевшей площади не осталось почти никого, даже вечерние танцовщицы, и те покинули свои расписные ковры. Главная Сумерская улица погрузилась в сон. Одинокий архитектор опирался на все устойчивые поверхности, что видел перед собой. Если, конечно, он их видел. Голова казалась ватной и рисковала слететь с плеч, если сделаешь одно неверное движение. Останавливаясь возле дома, Кавех с обречённым вздохом шарит по карманам и не обнаруживает там ничего, кроме скомканного листа с давно набросанным в таверне чертежом. Вот же чёрт. В голове всплывает расплывчатая картина того, как его ключи мирно лежат где-то в доме. Внутри всё сжимается от разочарования, так хотелось вышибить дверь в его комнату с ноги, предстать перед ним во всем своем обаянии. Но вот он, во всем своем обаянии, стоит, покачиваясь, у входной двери и со скорбью вспоминает о забытых дома ключах. «Ну не будить же мне его..» — проносится у него в голове, но он слишком пьян, чтобы принимать верные решения. Он совершенно не способен принимать верные решения. В голову приходит слишком плохая идея, но он решается не медлить больше с этим разговором, плевать, если он разбудит его, он нужен ему здесь и сейчас. Кавех изо всей силы стучит по дубовой двери. — Хайтам..! — Он тарабанит по болезненно твёрдому дереву, прислоняясь к нему головой. Чуть не ввалившись в дом из-за резко открывшейся двери, Кавех поднимает глаза на соседа и совершенно точно понимает: всё это время он не спал. Его холодные пытливые глаза смотрят на него то ли с безразличием, то ли с укором. Изучают. Внутри всё переворачивается вверх дном от этого взгляда, от стыда или от возмущения, что этот ублюдок в который раз заставляет его чувствовать себя виноватым без причины. — Мы поговорим прямо сейчас. — Нахмурившись выпаливает Кавех, выпрямляясь в спине и проходя в дом. — Ты пьян. Опять. — Неторопливо заключает Аль-Хайтам, закрывая входную дверь. — Вовсе нет. — Это же очевидно. Посмотри на себя. Кавех упирает руки в бока, но не находит слов, чтобы возразить. Он вызывающе смотрит в непроницаемые стеклянные глаза, но язык не поворачивается высказать ему все те негодования, что он выдумал по дороге сюда. — Ладно, да. Я пьян. Но выслушай меня. — Может.. — Знаешь, возможно где-нибудь далеко отсюда кто-то стоит и мелет ту же чушь, что и я. Но мне всё сложней и сложней заставить тебя выслушать меня. С каждым разом ты только стремительнее закрываешься от меня, а я.. я не понимаю этого. Я не понимаю твоего хладнокровия, твоей замкнутости, твоего лица, которое никогда ничего не выражает. У тебя не возникает желания выплеснуть все свои чувства наружу, лишь бы они не томились там? У тебя вообще есть чувства, Хайтам? — Ты не в себе, Кавех. — Ответь на мой вопрос. Раздражённый вздох, Аль-Хайтам потирает лоб рукой. — Да, есть. — Ну, это уже хоть что-то. Так может ты, блядь, объяснишь мне, какого хера ты вытворяешь последние пару недель? И только попробуй сейчас опять уйти от этого разговора, я не позволю тебе. Аль-Хайтам смотрит на него долго и пытливо. Прищуривая глаза от недовольства, почти незаметно, он продолжает молча смотреть. Потирает руки, вздыхает. — Хайтам, я поцелую тебя, а? Кавех подходит ближе, его растрёпанные волосы и бьющий в нос запах вина только делают его ещё более настойчивым. Расплывается в лисьей улыбке, теребит сапфировое кольцо на одном из своих пальцев. — Поцелуй. — Сухой ответ его соседа, на его лице вдруг мелькает тень улыбки, скорее всего довольной, говорящей: «И всё-таки, я победил.» И он победил. Это Кавех обвивает руки вокруг его шеи и повисает на нём, раскачиваясь в такт несуществующей мелодии. Это Кавех касается его губ своими, сладкими, высохшими от вина. Ты говорил, что рано ляжешь, но на часах три часа ночи, и ты спрашиваешь меня: почему ты целуешь меня, только когда ты пьян?