The downfall

      Они летят с обрыва, прямиком вниз, в голодные, бушующие волны, на острые, беспощадные скалы. Ветер ранит своим холодом и без того покалеченные тела — тела взмокшие и окровавленные. Но им уже совершенно нечего бояться.

Oh, the skies tumbling from your eyes,

      Тёмная разгневанная пучина воды принимает их, но принимает, словно родных детей. Ей не важно, кем они, заблудшие, падшие души, были в своей прошлой жизни. Она, несмотря на всю свирепость своих чувств, всё равно заботливо омывает их туши, а её шуршащий на подкорке сознания шум напоминает искажённый Реквием великого гения Моцарта. Кажется, маньяки любят его? Она провожает их в начало конца. А может, всё-таки новую жизнь? Она клянётся, что теперь в состоянии сохранить и защитить их от грязных рук и умов недостойных — тех странных других, совершенно не похожих на них. А высокое небо всё отражается в едва приоткрытых глазах Лектера, и на горизонте медленно поднимается чёрное солнце.

So sublime, the chase to end all time;

      Уилл чувствует, как его держат. Цепко, уверенно, чувственно. Но его собственная хватка постепенно ослабевает, в ушах стоит звон, и он едва ли способен различить последние секунды, что стоят перед его глазами, ведь они расплываются, теряя своё физическое воплощение. Он более не чувствует ничего, даже раздирающей боли, что источают глубокие раны. Пожалуй, только одно лишь непонятное, но отчётливо ощутимое облегчение сопровождает его. И никаких предсмертных молитв. Которые, впрочем, он всё равно едва ли помнит.

Seasons call and fall from grace and uniform,

      Грэму действительно уже всё равно, перспектива смерти давно перестала пугать. Он окончательно выбился из сил. Он закрывает глаза, моментально теряется в пучине своего зыбучего сознания, которое не в силах обуздать даже прославленному Ганнибалу Лектеру.

Anatomical and metaphysical.

      О, кобальтовая краска неспокойных угрюмых волн. И серые немые небеса, остающиеся где-то там... Уже абсолютно неважные.

Oh, the dye,

      Песок впитывает бордово-алую кровь. Он липнет к мокрой холодной коже, он безжалостно впивается в неё, когда Ганнибал вытаскивает измученную тушу Грэма прочь из воды. Болезненно рычит себе под нос, клянёт чёртово чёрное солнце, высокомерное и кровожадное. Но оно же питает жаждой себе подобного к, вероятно, последней жестокой борьбе, в которой ему придётся широко раскрывать зубастую пасть и натачивать ветвистые рога, чтобы снова отпить из золотого кубка жизни.

A blood red setting sun

      Ветер разразился своим бесчеловечным хохотом среди скал, наблюдая с высоты, как психиатр, превознемогая собственную физическую разбитость, не оставляет попыток дотащить Уилла до ближайшего дерева. Его шатает, его трясёт, пальцы на инстинктах прижимаются к рваным, по-прежнему кровоточащим ранам. Но он нащупывает грубую кору, заставляет увесистую тушу Грэма на неё облокотиться, а затем с выженной в Ганнибале скрупулёзностью перетягивает повреждённую плоть обрывками своей рубашки, когда-то безупречной. Они оказываются почти в самом низу пищевой цепочки, ослабшие, умирающие, гниющие. И кажется почти забавным, что сейчас их так легко доломать окончательно, стоит лишь кровавому лучу бросить на них свой предательский взгляд.

Rushing through my veins,

      Кожа горит, агония раздирает на части. Тень оленя скользит совсем рядом, он облизывается, загадочно склоняя свою изуродованную голову.

Burning up my skin.

      И всё-таки Уилл дышит. Он чувствует мягкую поступь изящных копыт на уровне первобытном, и животный ужас с переплетённым благоговением вынуждают приоткрыть бесконечно тяжёлые веки. Небеса падают вместе со своим солнцем, царапаясь о рога размытого силуэта, впервые так ясно говорящего о своей преданности, выходящей за рамки человеческого сознания.

I will survive, live and thrive,

Win this deadly game,

Love crime,

Love crime.

I will survive, live and thrive,

I will survive, I will survive,

I will...