Сонеты темной любви

Гарри вдохнул нашатырный спирт, и сознание сразу прояснилось. Боль, пронизывающая ногу, постепенно перекидывалась на все тело, из-за чего Гарри хотелось рыдать, но он намеренно останавливал себя. Парень только жмурился и тяжело дышал, цепляясь длинными пальцами рук за ногу. На фоне он слышал разговоры Луи и Лорки, но все реплики терялись в этой разъедающей боли. В какой-то момент ему сделали укол — видимо, это было обезболивающее, — и перетянули жгутом ногу. Сквозь острую боль промелькнуло воспоминание о том, как однажды в детстве друг его дяди случайно задел ножом плечо Гарри. Тогда небольшой порез причинил огромную боль мальчику, но дядя спокойно зажал его руку, обработал рану и гордо сказал, что шрамы украшают мужчину. И эта боль, до этих слов случайная, стала благородной и необходимой. Он гордился шрамом, гордился своим дядей. Но это пулевое ранение — другая история. Рана, нанесенная с целью унизить. Гарри подумал, что это закономерный итог его пути — он так просто дал себя похитить. Он ничтожество, и всегда им был, а эта пуля — клеймо неудачника. Теперь он не просто обуза для семьи, а угроза их благополучия — и в этом виноват только Гарри и его инфантильность. Его мысли были прерваны тем, что кто-то усердно тряс его за плечо. Лорка склонился над кроватью и что-то громко доносил подстреленному парню. — Стайлс, читай этот текст. Внятно и четко читай, усек? Чтобы твой брат понял. — Лорка сунул в руки Гарри бумагу с напечатанным на ней текстом. Другой рукой он достал камеру, включил ее, и свет вспышки чуть ослепил Гарри. Тот негромко начал читать: — Найл, меня держат в заложниках. За мой выкуп требуют передать картины Филонова из цикла «Лица». Те, которые наш отец задолжал. Пожалуйста, поторопись, иначе… Последнюю фразу Гарри не сумел дочитать — его затошнило. Лорка направил камеру на окровавленную ногу Гарри, а затем опять перевел ее на побелевшее лицо парня и настойчиво закивал, чтобы тот продолжал. Гарри сглотнул и прошептал: — Иначе они пришлют меня по кускам. — Умница, — ухмыльнулся Лорка и отключил камеру. — Пулю сейчас достану — там ничего важного не задето. Я думал, мы пока подождем с увечьями, конечно… Все это время Луи стоял неподвижно в углу комнаты, приложившись спиной об стену и опустив голову так, что каштановые волосы закрывали обзор на его лицо. Гарри не хотел встречаться с ним взглядом, потому что знал, что увидит в них спокойную уверенность, которая уже во второй раз безмолвно скажет ему: «какой же ты смешной во всей своей напыщенности». Луи уже второй раз ловил Гарри на его самоуверенности — сначала там, на вечеринке, когда Гарри показывал себя как уверенного в своей крутости парня, а потом и здесь, в комнате без окон, где он выставлял себя как бесстрашного героя. И везде ему не повезло встретится с противодействующей силой в виде Луи, которая отталкивала его так сильно, что каждый раз чуть меняла взгляд Гарри на свою личность и на мир вокруг. Тем временем Лорка вынул пулю, предварительно обколов ногу Гарри обезболивающим, обработал рану водкой и плеснул алкоголь в стакан. Лорка потянул с собой Луи, и они ушли восвояси. Всю ночь Гарри мучился от жажды, боли и душного помещения. Потихоньку все его тело начинало пылать, и парень понял, что у него начинается жар. Не в силах справится с болью самостоятельно, он прозвенел в звонок стоящий на тумбе в надежде, что один из похитителей прибежит на помощь. Гарри пытался поддерживать себя в сознании в ожидании кого-то, но болезнь взяла свое и он резко провалился сон. Проснулся Гарри от ощущения рук на своей спине. Он лежал на животе, здрав одну руку наверх — та была пристегнута наручниками. Голова вжалась в подушку и единственное, что приводило его в чувство — ядреный запах спирта. — Где я? — прохрипел Гарри и тут же нахмурился — воспоминания пришли сразу же. — Как себя чувствуешь? — вопросом на вопрос ответил Луи, блуждая руками по спине Гарри. В аптечке похитителей — только шприцы, обезболивающее, марля и хлороформ. Никаких таблеток для страдающих от жара предусмотрено не было, а потому Луи воспользовался старым и проверенным методом. — Натираешь меня водкой? — сипло поинтересовался Гарри. — Именно так. Не шевелись. В стакан, стоящий на полке рядом, Луи плеснул немного водки и приказал выпить. Гарри послушно кивнул, и привстав, послушно выпил всю жидкость. Он и сам хотел пригубить чего-то. Они просидели в тишине около десяти минут, пока Луи неспешно, но усердно натирал спину. Все это время Гарри из-за спины поглядывал на парня, пытаясь впитать особенно приметные черты его образа. Зачем? Гарри не мог ответить на этот вопрос — больной рассудок не позволял ему мыслить трезво, а лишь пытался поймать говорящие внешние образы. Сколько времени прошло с момента похищения — неизвестно. Весь этот период Гарри находился в полуадвекватном состоянии — сначала затуманенный алкоголем, потом похмельем и наконец болью. Его взгляд уловил яркие круги под глазами на лице Луи — еще более яркие, чем на той вечеринке. Скулы выпирали, да и в целом все лицо как-будто иссохло — Луи будто повзрослел на несколько лет, хотя вся его тощая фигура выдавала в нем юношу. Утомившись разглядыванием парня, Гарри решил завязать с ним разговор. — Я не думаю, что мой брат будет уж так стараться ради меня, — грустно усмехнулся Гарри. — Картины могут принести им миллионы долларов, а я приношу только убытки. Поэтому неверную вы цель выбрали. Луи слегка хмыкнул. — Родственные связи гораздо крепче чем ты думаешь. Иногда кажется, что твоей семье плевать на тебя, но скорее всего так только кажется. Тем более в преступном мире семья особенно важна. Правда? Гарри давно не верил в силу родственных связей — они лишь обременяли его. Все задачи, которые полагалось выполнять членам семьи, ими же и игнорировались, а потому от них никогда не было никакой пользы — ни эмоциональной, ни практической. Брат был старше его на десять лет, а сестра Эйлин была младшей в семье, что обрекало Гарри на незавидную судьбу среднего ребенка. Он был невидимкой — в нем не было никакой ценности. Когда родители ругались, они непременно приступали к дележке, и прежде всего к дележке младшенькой Эйлин. Когда их конфликты только начались, ей не было и четырех лет — она была ведомой малышкой. Завладеть благосклонностью Эйлин было для одного из родителей поводом к унижению другого, а поэтому малышка была не больше, чем предметом роскоши — ценным, но не одушевленным. Найл, старший брат, на тот момент был студентом юридического факультета лучшего университета страны, и был эдаким олицетворением позитивных новостей. Он всегда держал планку хорошего парня. Гарри хорошо запомнил периоды спокойствия в их доме — они все были связаны с приездом Найла. Он стоял на пороге, светящийся от гордости, и все сразу затихали и только бегали вокруг Найла, причитая, как он вырос за семестр. Спокойные дни в семье Гарри ненавидел гораздо больше, чем шум, потому что они подчеркивали эту невидимость Гарри для остальных. Найл и Эйлин — разные, но одинаковые по своей ценности члены семьи. Гарри подумал о приятных моментах из своего детства-отрочества, и наткнулся на образ дяди, который тут же попытался изгнать из головы. Любые воспоминания о его семье имели либо серые оттенки, либо болезненно кислотные. Для Гарри не было семьи, не было поддержки. Был лишь образ, к которому он принадлежал. В один момент он спросил у Луи есть ли у того семья, на что тот только утвердительно хмыкнул. На вопрос какие отношения у него в семье, Луи сначала промолчал, а потом сдержанно ответил, что семья была обыкновенная, как у всех. Гарри пытался понять, что это точно значит. Потом Гарри начал рассказывать про свою сестру. Он упомянул, что сейчас ей всего десять, и он надеется, что та никогда не столкнется с ужасами криминала. — Моей сестре тоже десять, — тихо добавил Луи, что вызвало неподдельный интерес со стороны Гарри. — Твоя сестра занимается чем-то? Моя вроде балетом занималась или бальными танцами. Из нее мать растит образцовую невестку. — Моя сестра сейчас в интернате. Не знаю, чем она занимается — Оу, — моментально откликнулся Гарри, он не знал, что отвечать в таких случаях. Чужие семейные передряги вызывали в нем жалость. — Я ее заберу оттуда, это я гарантирую, — твердо сказал Луи, и Гарри опять заметил этот его взгляд внутрь себя — он опять боролся с собой. За что же он боролся? Повисло молчание, затянувшееся на пару секунд. — Цени семью, — все, что сказал Луи, перед тем как опрокинуть в себя очередной стакан. Гарри, возможно, хотел бы объяснить Луи, как и когда все пошло не так в его семье и почему фамилия — это клеймо, но он не хотел показывать себя еще более жалким. Дядя учил его топить свои слабости, и Гарри был с ним согласен в этом вопросе. Он часто вспоминал дядины советы, и думал, чтобы он сказал сейчас, когда его племянник заперт в подвале у вымогателей. Наверное, дядя предпочел бы быть убитым, нежели доставить своей семье какие-то проблемы. Дядя дорожил семьей. Его дядя отдельными чертами лица походил на Луи — Гарри только сейчас это понял. У них был схожий дружелюбный характер, из-за чего их лица казались мягкими, но особенно схожим являлся их грустный взгляд. А еще желание бесконечно демонстрировать свою мудрость. И Гарри раздражало это. Больше всего раздражал тот факт, что в голове постоянно всплывал образ дяди, словно только он один смог бы вызволить его из ситуации, в которую он попал. Схожесть его дяди с Луи бесила — это заставляло проникаться к похитителю непонятным уважением. Постепенно опьянение стало ударять в голову, и в совокупности с высокой температурой, заставляло глаза закрываться. Перед тем как заснуть Гарри попросил отстегнуть его — наручники надоели ему в край. Он не знал, сколько проспал, но когда проснулся обнаружил, что наручники были сняты, а на тумбе стояли часы, показывавшие два часа дня.