Timeless

«Жизнь слишком коротка, и я не хотел бы проспать каждое её мгновение!» — заявил Кавех, заводя допотопный механический будильник на пять утра. Будильник нашёлся в старинном сундуке, оставшемся аль-Хайтаму от бабушки. Кавех разбирал вещи из длинного встроенного шкафа в прихожей их квартиры, собираясь избавить полки от бесполезного хлама. Финансовая свобода секретаря Академии не столько расстраивала Кавеха, сколько оскорбляла его чувство прекрасного. Шкаф, который аль-Хайтам перевез из своего прежнего жилища, пожалуй, пережил не одно поколение. Тому свидетельствовали резные узоры на створках, повторяющие изгибы лесных лиан и складывающиеся в единый рисунок. Сейчас такой прекрасный предмет мебели впору было бы назвать антиквариатом и выставить в музее. Вот только внутренности старинного шкафа занимали поражающие воображение, иногда попросту безумные предметы декора, которые аль-Хайтам неустанно тащил в свой дом, как самый настоящий хорёк-барахольщик. Некоторые из них Кавех сразу выбросил, другие отнёс в кабинет секретаря и водрузил ему на стол устойчивой пирамидой (по мотивам архитектуры цивилизации времён царя Дешрета, конечно же). Среди безвкусных безделушек и бесконечных книг на разных языках Кавеху попался сундук. Обитый металлом, запертый на тяжёлый замок и, судя по всему, весьма вместительный. Любопытство и стремление к знаниям, свойственные любому жителю страны мудрости, заставили Кавеха вытащить сундук в гостиную, а манеры и здравый смысл — дождаться хозяина квартиры (и сундука, соответственно), прежде чем спилить замок и поднять крышку. Внутри обнаружились дневники, кружевные салфетки, льняные рубашки с затейливой вышивкой, детали от механизмов и инструменты для строительства… Аль-Хайтам смотрел на всё это богатство задумчиво, отстраненно, будто видел не то, что находилось перед глазами, а картины из далёкого прошлого. Кавех с восторгом рассматривал изящные, выполненные искусной рукой результаты чьего-то труда. Среди драгоценностей из давно ушедшей жизни и обнаружился старый будильник. Стрелки на циферблате словно сотканы из тончайших ниток, механизм часов в идеальном состоянии — завёлся с первой попытки, будто только и ждал того часа, когда его пробудят от многолетнего сна. «Это вещи моей бабушки, » — сообщил аль-Хайтам. Глаза его уже бегали по ровным строчкам на страницах одного из дневников, пальцы трепетно удерживали тонкие листы. Это объясняло наличие инструментов и деталей. Бабушка аль-Хайтама, знаменитая выпускница Кшахревара, изобретательница и искусница, не оставляла мастерства до самой своей смерти. Ту книжицу, что секретарь постоянно таскал с собой, сшивала и вкладывала в авторскую обложку именно она — вещь даже не выглядела потрепанной, страницы до сих пор крепко держались в переплёте, уголки форзацев оставались острыми, как если бы книга только вышла из печати. Будильник, должно быть, тоже мастерила она. Затейливый механизм казался простым, но работал будто бы совсем по иным принципам, нежели привык видеть Кавех. Архитектор изучал соединения шестерёнок, крутил винтики и порывался разобрать будильник по частям, чтобы затем собрать обратно (останавливала его лишь совесть: вещь чужая, и если вдруг что-то с ней случится, он с аль-Хайтамом вообще никогда не рассчитается). Рассматривая богатое наследство, соседи не заметили, как наступил вечер. В животе у аль-Хайтама заурчало, и он нехотя отложил бабушкины мемуары. Кавех этого не заметил. Полностью погруженный в работу прежде невиданного устройства, он склонился над будильником, с превеликой аккуратностью ковыряя его отверткой и записывая размышления на ближайшей салфетке карманным карандашом. Истинный мастер своего дела, внимательный и сосредоточенный — аль-Хайтам всегда находил Кавеха особенно очаровательным во время работы. — Забери его себе, — сказал секретарь, складывая разбросанные по столу записи обратно в сундук. — Что? — непонимающе отозвался Кавех. — Этот будильник. Пусть будет у тебя. Он, кажется, в идеальном состоянии. Я не вижу смысла в том, чтобы его хранить. Но тебе нравится… хм, винтаж. — Глупости! Он твой по праву, я всего лишь заинтересовался механикой его работы, такой уникальный… Аль-Хайтам тяжело вздохнул, прерывая архитектора. — Иначе я просто его выброшу. — Что?! — Кавех вскрикнул и прижал будильник к своей груди, собираясь защищать от любых посягательств, — Ты не посмеешь! Из комнаты Кавеха обеспокоенно запиликала Мехрак. Аль-Хайтам закатил глаза, изо всех сил сдерживая усмешку. — Просто забери его. Так Кавех стал обладателем зелёного будильника. Он каждый день собирался-таки его разобрать по частям, но постоянно откладывал. Будильник счастливо тикал на прикроватной тумбочке, исправно показывал правильное время. Однажды Кавех решил завести его и благополучно об этом забыл. А спустя три часа едва не отдал душу Архонтам, когда из комнаты раздался громыхающий звон. — Ну надо же! Такая техника и мёртвого поднимет! — посмеялся Кавех, обращаясь к Мехрак. В этот момент у него и появилась манящая идея: просыпаться на самом рассвете и ловить от жизни всё. Вдохновение, лишние часы перед дедлайном, свободное время для творчества и минутка-другая, чтобы сварить суп для себя и крепчайший кофе для ворчливого по утрам соседа… Гениально! Ранний подъём сможет превратить его монотонные будни в карусель новых впечатлений и выполненных дел. О, как много всего он успеет сделать ранним утром, пока город Сумеру будет нежиться в рассветной дымке, а его обитатели — только готовиться к пробуждению! Кавех в предвкушении составил список дел на следующий день — на следующее утро, в особенности! — и так этим делом увлёкся, что совершенно забыл о срочном проекте. Со всем профессионализмом доделывая его, он засиделся, как обычно, допоздна, и лёг спать в три часа ночи. В пять утра будильник на краю прикроватной тумбочке архитектора прилежно залился пронзительной трелью. Противный визжащий звук с упорством унута прошёл сквозь стены и разнёсся по всей квартире. Аль-Хайтаму показалось, будто прямо внутри его черепной коробки миллионы молоточков застучали по крохотным барабанным тарелочкам. Схватив со стола у кровати спасительные наушники, он надел их, накрыл голову подушкой и скрылся под одеялом, свернувшись в позе эмбриона — звук не обратил внимание на столь несущественные преграды и продолжил своё громогласное наступление. Глухо застонав, под дребезжащее звучание аль-Хайтам сгрёб с края стола свой телефон и, прищурившись, посмотрел на время. 5:15. Утро. Аль-Хайтам мог бы поспать ещё два часа, а то и все три… Чтож. Когда секретарь с грохотом открыл дверь в спальню соседа, Кавех даже не дёрнулся. Он лежал на кровати в позе морской звезды, едва прикрытый одеялом, и сопел в унисон своему будильнику. Мехрак таращилась на аль-Хайтама из дальнего угла комнаты, отчаянно чередуя тревожное эмодзи и целый ряд восклицательных знаков. Аль-Хайтам с размаху опустил ладонь на кнопку будильника, прекращая оглушительный звон. Мехрак издала благодарный писк. Кавех издал храп, больше похожий на львиный рык. Проклиная своё мягкое сердце и благородство, аль-Хайтам поправил на спящем одеяло и вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Кавех не проснулся до самого обеда. («Ты ушёл на работу и не разбудил меня!!!!!!!! 14:30 Опять!!!!!!!!!!!!! 14:30 Кто просил выключать мой будильник??!!??!! 14:31» «15:00 Будильник прекрасно справился со своей задачей и разбудил человека, который смог его выключить. 15:01 Не думаю, что эффективность твоего пробуждения зависит от громкости сигнала. С таким же успехом можно было воспользоваться смартфоном.» «(# `Д ‘) 15:03») Вечером Кавех, расстроенный из-за целого списка дел, которые не удалось выполнить, с видом надутого индюка достал из бара на кухне бутылку вина и утащил её в свою берлогу, перед этим прострелив соседа уничижительным взглядом. Кавех снова лёг спать на рассвете. Будильник, однако, завести не забыл. В пять утра его снова выключил аль-Хайтам, обречённый на новый день в обнимку с кружками кофе. Таким образом прошла неделя, пока однажды перед тем, как пойти спать, аль-Хайтам не схватил Кавеха за ворот пижамной рубашки и не отвёл к себе в спальню. Разумеется, вместе с будильником. (Аль-Хайтам уложил его на свою кровать, прижал всем своим весом и завернул в одеяло, как сосиску в тесте. Кавех не прекращал брыкаться всё это время, не оставлял попыток его укусить. Последние заколки выскочили из причёски архитектора уже на подушке, золотистые волосы, обычно напоминающие на ощупь дорогую шёлковую ткань, спутались, превращаясь чуть ли не в льняное полотно. Кавех с надутыми губами, раскрасневшимися щеками и нездоровым блеском в глазах, тонущих в синяках от недосыпа, смотрел на аль-Хайтама как на последнего предателя. — Это домогательство! — буркнул он, прекращая попытки выпутаться. — Ты просто пользуешься тем, что я снимаю у тебя комнату, и поэтому не могу дать отпор! — Если это так ты не можешь дать отпор, то боюсь представить, на что ты будешь готов пойти, если действительно решишь от меня избавиться, — хмыкнул аль-Хайтам, нависая над Кавехом на вытянутых руках. Секретарь скатился в сторону, окончательно освобождая Кавеха от своего веса, откинулся на свою подушку, повозился, удобно устраиваясь на спине, окутался заранее подготовленным вторым одеялом, закрыл глаза и с облегчением выдохнул. — Для чего вообще это всё? — тихо спросил Кавех. Он так и лежал, удивлённый, не двигаясь. — Ты не слышишь собственный будильник, и он звонит до тех пор, пока его не выключат. Выключать его приходится мне. После того, как поднимаюсь для того, чтобы его выключить, я уже не могу заснуть. А это слишком рано, я не высыпаюсь. Наиболее удобный вариант решения проблемы — поставить твой будильник ближе, чтобы я мог выключать его и возвращаться ко сну. Но будильник твой, и будить он должен тебя. — Бред! Это не решает проблему, это только делает её менее насущной. Ты не мог просто попросить меня не заводить его? — И ты бы согласился? — Конечно, нет! Однажды я проснусь рано утром и решу свои задачи в два раза быстрее, вот увидишь! Аль-Хайтам многозначительно молчал. Кавех заворочался, матрас заскрипел от его движений. Аль-Хайтам не мог увидеть, но знал, что на щеках мужчины появился едва заметный румянец. — Ладно, — фыркнул Кавех. — Надеюсь, твои мускулы не расширяются во сне? Тут не так много места, знаешь ли, я могу просто свалиться… Всё время тыкаешь в меня своей финансовой свободой, а широкую кровать в главную спальню поставить не мог? Зато весь шкаф в прихожей забит твоим декоративным мусором… Никакого вкуса, бесполезный ты Хараватат… — Просто закрой глаза и спи, Кавех.) Так они стали спать в одной кровати. Так у аль-Хайтама появилась возможность дотянуться до будильника прежде, чем лопнут его барабанные перепонки, не вставая при этом с постели. А затем доспать положенные два часа до подъёма по привычному расписанию. Вместе с новыми спальными обстоятельствами у аль-Хайтама появились и новые проблемы. Для начала — у Кавеха просто ужасное кровообращение. Нормальные люди, — которые действительно пытаются соблюдать режим дня и следят, по возможности, за своим здоровьем, — наверняка ходят с подобными жалобами в Бирмастан. Но Кавех… хм… Он носит одежду, которая совсем не защищает от коварных сквозняков города в центре джунглей, потому что ценит задумку мастера («Разве этот плащ не напоминает оперение райской птицы, Хайтам?! Присмотрись же! Настоящее искусство!»), и постоянно чихает. Он забывает зонт в те самые дни, когда синоптики обещают дождь, а потом дрожит, промокший насквозь, на коврике перед дверью квартиры, потому что почти всегда забывает взять с собой ключи. Он, как оказывается, сбрасывает с себя одеяло во сне, а потом, когда начинает замерзать, ищет ближайший источник тепла и обхватывает его всеми своими конечностями. Аль-Хайтам, нагревающийся как печка под двумя одеялами (своим и тем, что скидывает с себя Кавех) — стал отличным обогревателем. Он даже не заметил, как вместо того, чтобы тянуться через Кавеха до будильника на столе у кровати, он начал заученными движениями отлеплять от себя руки и ноги архитектора, вытаскивать изо рта пряди его волос — и только потом вытягивать руку в сторону визжащего механизма. Своей новой привычке он не изменил и в утро выходного дня, который наступил спустя месяц, как они начали делить спальное место. Будильник зазвенел в пять утра. Кавех промычал что-то нечленораздельное аль-Хайтаму в шею, залез рукой ему под пижамную рубашку в поисках дополнительного тепла. Аль-Хайтам даже не стал открывать глаза — в выходной можно расслабиться и проваляться в кровати до самого обеда, следуя примеру Кавеха. Секретарь выпутал руку из волос соседа, хотел было отодвинуть его от себя, чтобы добраться до другого края кровати и нажать на заветную кнопку, но Кавех вдруг заворочался, а затем и вовсе поднялся. Аль-Хайтаму пришлось всё же открыть глаза — удостовериться, что ему не приснилось. Кавех и впрямь сидел на кровати, поджав ноги, — щурил глаза, всё ещё приходя в себя. Он покрутил головой в поисках источника звука, и недовольно поморщился, как от зубной боли, заметив будильник. Наконец, протянул руку, вымученным жестом накрыл ею распинающийся механизм, и звук прекратился. Кавех упал обратно в постель, отвернувшись от аль-Хайтама, пошарил рукой позади себя в поисках одеяла, укрылся находкой с головой и засопел вновь. Аль-Хайтам ещё долго смотрел на него, как на восьмое чудо света. Потом встал и принялся готовить завтрак. План проспать до обеда был окончательно забыт — сна не осталось ни в одном глазу. Вторая проблема дала о себе знать в тот же день. Подкралась незаметно, как грозовая туча в жаркий летний день, без предупреждения и объявления войны. Стоило обратить внимание — предотвратить катастрофу, но… Аль-Хайтам наслаждался уже третьей за день чашкой чая (на этот раз красного, с щепоткой заоблачного перчика для пикантной остроты — Чжунли прислал ему в благодарность за работу над трудным текстом из древнего свитка), когда Кавех выполз из спальни, потягиваясь и щурясь на ходу. И как только умудрился ни во что не врезаться по пути… Чёрная атласная рубашка на архитекторе, явно не по размеру, висела как на очень красивом огородном пугале. Верхние пуговицы рубашки были расстегнуты, оголяя острые ключицы и подтянутые мышцы груди. Длиной до середины бедра, одежда не скрывала и стройные голые ноги с едва заметными светлыми волосками. — Сегодня просто удивительный день, — заметил аль-Хайтам, мазнув взглядом по фигуре Кавеха, прежде чем вернуться к чтению. — Воистину! — отозвался Кавех, шлёпая босыми ступнями по направлению к кухне. — Подумать только, суббота, полдень, а ты уже на ногах! — Кто-то же должен использовать будильник по назначению, а не как модный аксессуар, — хмыкнул секретарь. — Зачем было заводить его в ночь перед выходным? — Привычка, Хайтам! От неё никуда не деться! — Кавех придирчиво рассматривал аккуратную стопку оладьев, которую аль-Хайтам оставил на столе под клетчатым полотенцем. Рубашка съехала у него с плеча. — Так что тебя так удивило? В новом издании наконец исправили все ошибки? — он кивнул на книгу в руках секретаря. Тот нахмурился, закрыл книгу и отложил её. Поднялся с удобного дивана и через пару шагов очутился на кухне — её от гостиной отделяла лишь барная стойка. — Вовсе нет, тогда я бы уверовал в чудо. Просто сегодня мне хотелось бы ошибиться. Кавех посмотрел на него широко раскрытыми глазами. — В чём? — Это ведь не моя парадная рубашка, верно? Архитектор замер, захлопал ресницами, медленно пережёвывая откусанный оладушек. Румянец и на этот раз лёг на его щёки. — Это единственная нормальная вещь, которая есть у тебя в шкафу! — отозвался он, безуспешно скрывая смущение за высосанным из пальца возмущением. — Как можно добровольно надевать на себя такие ужасные балахоны? Они совершенно неприятны на ощупь, будто сделаны из мешковины! Но у тебя их целых десять, Хайтам! Абсолютно одинаковых! Кавех с вызовом вздёрнул подбородок, сдул с лица упавшую прядь. — Но это очень удобно, — выгнул бровь аль-Хайтам. — Я могу менять рубашки каждый день на протяжении двух недель и ни разу не повториться. Я одет в чистое, выгляжу опрятно, и мой внешний вид соответствует дресс-коду, соблюдение которого требует моя должность. Кроме того, состояние этих рубашек я оцениваю как более, чем удовлетворительное, учитывая тот факт, что они были приобретены по крайне выгодной цене и постоянно подвергались носке. — Ты неисправим, — обречённо выдохнул Кавех, принимаясь за привычный ритуал приготовления кофе. — Тем не менее, наш диспут относительно стиля моей одежды никак не отменяет того факта, что ты вылез из кровати и по какой-то причине решил использовать мою парадную рубашку в качестве своего пеньюара, — насмешливо продолжил аль-Хайтам. — Ты позабыл о том, что целый гардероб едва не лопается от обилия твоих сорочек в соседней комнате? — он сделал пару шагов вперёд, облокотился на кухонную тумбу рядом с плитой, куда Кавех ставил кофейную турку. — Или старший Кавех специально облачился в редчайший инадзумский шёлк, чтобы приготовить для меня кофе этим субботним утром? Аль-Хайтам невесомо провёл костяшками пальцев по рукаву своей рубашки на чужом теле — Кавех дёрнулся, как ошпаренный, и чуть было и впрямь не обжёгся, выплеснув из турки закипающий напиток. — Ты...! — архитектор покраснел и вздулся, как рассерженный анемо-слайм. — Ты имеешь хотя бы малейшее представление о том, что такое пеньюар?! Невежественный ханжа! Аль-Хайтам смотрел на него с едва заметной, дразнящей улыбкой на губах, — впрочем, Кавех считал её с первого взгляда, оттого взвился ещё больше. — В том и дело, что все мои вещи находятся в другой комнате! Я же должен что-то надевать на себя, чтобы выйти из спальни?! Или ты предпочитаешь видеть меня в одних трусах, беспардонный Хараватат?! — Ты же спишь в пижаме. По крайней мере, в верхней её части. В чём проблема, разве ночные рубашки рассыпаются на части, стоит выйти за пределы комнаты с кроватью? Кавех, казалось, закипит от раздражения быстрее, чем кофе на плите. Аль-Хайтам краем глаза наблюдал за позабытой туркой, чтобы вовремя выключить конфорку. Старший с силой ткнул пальцем в его грудь, отвлекая вновь. — Проблема в том, что я живу в одной квартире с грубияном, который про этикет, манеры и чувство стиля лишь читал в пыльных книжках! — Кавех резко отвернулся, возвращаясь к приготовлению утреннего эликсира. — Выходить к завтраку в пижаме — просто верх неприличия, Хайтам! У меня всё-таки репутация не последнего человека в городе… Что, если кто-нибудь к нам зайдёт? А все мои вещи в другой комнате… Это был тот самый момент, в который аль-Хайтаму непременно стоило возразить, продолжить спор — приложить все усилия, чтобы предотвратить катастрофу, зарубить её на самом корню. Но аль-Хайтам — всего лишь человек. Пусть с широкими познаниями в самых разных сферах и блестящей карьерой, но всё же человек. Поэтому, наблюдая за деловитым Кавехом, который уверенными движениями управлялся с посудой на кухне в квартире, за которую платил аль-Хайтам, и в рубашке, которую аль-Хайтам надевал по особым случаям, — секретарь чувствовал странное удовлетворение. Чувство разливалось по всему его нутру, концентрировалось где-то в животе и разлеталось мотыльками по кровеносным сосудам. И аль-Хайтаму не хотелось ничего с этим делать. — Просто перенеси часть своих вещей в мой шкаф. Я освобожу полки, — сказал он вместо того, чтобы ехидно возразить по поводу правил приличия, которые позволяют встречать гостей в чужих рубашках на голое тело. — Ладно, если ты не против, — ответил Кавех. Затем тыкнул в его сторону чайной ложкой, окинув опасным оценивающим взглядом. — Собирайся, мы пойдём в магазин. Нужно что-то делать с твоим складом устаревшей униформы. В тот день аль-Хайтам безропотно, с затаённым интересом и непонятно откуда взявшейся гордостью ходил за Кавехом по всем бутикам и примерял все предложенные ему костюмы, рубашки, галстуки из деликатных тканей. Потом молча оплачивал покупки своей банковской картой и тащил увеличивающиеся в численности пакеты вслед за Кавехом — сперва от магазина к магазину, затем в машину, потом к себе на полки. Кавех перенёс своё бельё и домашнюю одежду в главную спальню, заняв всё свободное место в ранее просторном шкафу. Тем не менее, утро Кавех стал неизменно встречать в рубашках аль-Хайтама. Чаще — в новых, которые были куплены под чутким руководством архитектора в тот злопамятный день. Но иногда, как правило, в те дни, когда аль-Хайтаму предстояло задержаться допоздна или и вовсе уехать до следующего дня, — Кавех облачался в его старые, заношенные и застиранные, грубые бесформенные рубашки. Когда аль-Хайтам заходил в квартиру после долгого отсутствия, Кавех встречал его в одной из них, будто только что встал с постели. (– Разве не ты возмущался тому, как неудобно носить эти вещи? — спросил однажды аль-Хайтам за поздним ужином. Кавех, всё ещё в его старой рубашке, намазывал йогурт на пресную лепёшку. — Ты же как-то носишь их целыми днями, — пожал плечами архитектор. Потом, гораздо тише, добавил, — Они даже пахнут тобой. Аль-Хайтам оставил попытки его понять.) Кроме всего прочего, Кавех начал просыпаться по своему будильнику. Сперва просто садился на кровати, чтобы его выключить и лечь обратно, как ни в чём не бывало. Спустя какое-то время взял за привычку ходить в туалет после того, как прекратится зубодробительный звон. А дальше… аль-Хайтам и не заметил, как стал просыпаться в пустой постели. С каких-то пор будни аль-Хайтама начинались так: он просыпался от стандартного сигнала будильника на своём смартфоне, отмечал про себя отсутствие архитектора на соседней подушке, совершал водные процедуры и выходил в совмещенную с кухней гостиную, где кидал хмурый взгляд и пару едва ли связанных слов в сторону сияющего и облаченного в подозрительно знакомую рубашку Кавеха, а затем приступал к утренней зарядке. Кавех, едва завидев его в дверном проёме, посылал лёгкую улыбку в ответ на сонные бормотания и отправлялся на кухню — готовить завтрак, обязательно с крепким кофе. Жизнь вошла в новую, прежде незнакомую, но весьма удобную колею. Аль-Хайтам даже начал наслаждаться новой рутиной, однако… это продолжалось недолго. В один день из череды многих других аль-Хайтам открыл глаза. И понял, что что-то было не так. Потолок привычно смотрел на него в ответ, хвастаясь безукоризненной белизной. Механический будильник прилежно тикал на тумбочке. Из гостиной доносились звуки работающей Мехрак и увлечённого черкания по бумаге. Вот только солнце уж больно нагло светило в окно. Аль-Хайтам нащупал рукой смартфон и, прищурившись, разблокировал экран. 11:05 — предательски показывали цифры. Аль-Хайтам впервые в жизни проспал. — Разве ты не включал будильник у себя в телефоне? — рассеянно спросил Кавех, когда секретарь в спешке застёгивал манжеты батистовой рубашки. — Заводил. Очевидно, я не услышал сигнала. — Непохоже на тебя… — заметил Кавех, помогая аль-Хайтаму с непослушными пуговицами. Ему они поддавались с куда большей охотой: уверенными и ловкими движениями пальцы мастера быстро расправились с задачей. Кавех придирчиво осмотрел соседа, поправил воротник рубашки, разгладил ткань на плечах. Аль-Хайтам поморщился, отступая на шаг. — Ты не успел позавтракать, упакую тебе с собой пару мясных лепёшек? — Не стоит. Я сильно опоздал, приду в Академию, вероятно, аккурат к обеду. — Вот именно, ты уже опоздал! Что изменят несколько минут, пока я соберу ланч-бокс? Не желая тратить ещё больше времени на бессмысленные перепалки, аль-Хайтам, неожиданно даже для себя, приблизил своё лицо к лицу Кавеха и коснулся губами его щеки. Кавех оторопело уставился на него, незамедлительно краснея. — Просто позволь мне уйти на работу. Не думаю, что кто-то заметил моё отсутствие, и если бы было что-то срочное, мне точно бы позвонили… Тем не менее, оплата у секретаря Академии почасовая… не могу позволить себе неделями даже не смотреть в сторону бумаг, как некоторые архитекторы, — он ухмыльнулся. Когда Кавех отмер и бросился в сторону соседа с уничижительным «Ты...!», аль-Хайтам уже скрылся за дверью, накинув на плечи дизайнерскую накидку. (Его отсутствие заметил Мистер Шляпка. Странный исследователь из Вахуманы, который вёл себя так, будто знал куда многим больше, чем простые смертные. Учёные и студенты его сторонились, но поговаривали, что он на короткой ноге с самым важным начальством. Аль-Хайтаму, на самом деле, было всё равно. Вот только излишнее внимание было крайне неприятно.) История с опозданием повторилась ещё несколько раз, и потребовалась не одна неделя, чтобы два гения, живущие в одной квартире, поняли: аль-Хайтам перестал реагировать на собственный будильник. Конечно же, он пробовал менять мелодию сигнала. Увеличивал громкость и даже использовал телефон Кавеха. Всё это не возымело ровным счётом никакого эффекта. — Я мог бы заново заводить будильник бабушки на нужное тебе время, — предложил было Кавех, сидя в постели и размазывая ночной крем по рукам, готовясь ко сну. Одного хмурого взгляда аль-Хайтама было достаточно, чтобы Кавех оставил эту идею. Чувствительным ушам секретаря с лихвой хватало услышать громогласную сирену единожды за целые сутки. — Может быть, эти звуки меня и оглушили, — высказал аль-Хайтам в темноту комнаты. Кавех перекатился со своей стороны постели, устраиваясь у него под боком. — Глупости. На днях ты поймал на мухлеже того придурка в таверне Ламбада, определив число карт в его руке по шороху при их перемешке. Будучи в своих наушниках! Твой слух не уступает Тигнари. — Быть может, я бессознательно блокирую входящие звуки, оставаясь наедине с тобой… Кавех помолчал. — И что бы это могло значить?! Архитектор ощутимо ткнул его локтём в бок. Как бы там ни было, очередную проблему необходимо было решать, и делать это быстро. Должность секретаря полностью устраивала аль-Хайтама, и проверять, как с ним поступят, если поймают на глупых опозданиях, он не хотел. Поэтому новый день стал начинаться для мужчины с наглых щипков и откинутых в сторону тёплых и донельзя комфортных одеял. Когда он попросил Кавеха будить его в назначенный час, аль-Хайтам и представить не мог, что обречёт себя на ежедневные пытки… — Просто вставай уже! — грозно прикрикнул Кавех, забираясь холодной рукой ему в… штаны! Ах, забери его Архонты! — Что ты творишь?.. — пробормотал аль-Хайтам, с трудом и безо всякого удовольствия выныривая из пучин сна. — Ага, проснулся! Поднимайся! Завтрак уже на столе! Будить аль-Хайтама оказалось в миллион раз сложнее, чем начать подниматься в пять утра! Секретарь кутался с головой в одеяла, скукоживался, сворачивался, накрывался подушками — словом, делал всё, лишь бы продлить драгоценный сон на жалкие пару минуточек! Кавех просто выбивался из сил… Этот вопрос требовал детального изучения. — Зачем тебе это? — настороженно спросил аль-Хайтам, увидев, как Кавех штрудирует дневники его бабушки. — Во-первых, твоя бабушка была великой учёной! Я желаю перенять столько знаний, сколько смогу постичь — покуда есть такая возможность! — он обвёл рукой разложенные в хронологическом порядке на столе бумаги. — А во-вторых!.. ищу кое-что конкретное. Должна же у тебя быть инструкция по применению, м, Хайтам? В следующий раз пробуждение оказалось для аль-Хайтама куда милосерднее. Прохладные руки мягко огладили его лицо, пробежались по волосам, вызывая желание потянуться следом и принять ещё больше ласки. Когда руки перешли на шею, водя пальцами круги над пульсирующей жилкой, аль-Хайтам открыл глаза. Кавех гордо взирал на него сверху вниз. Рубашка аль-Хайтама на нём была расстёгнута. — Я нашёл инструкцию, — прошептал он, наслаждаясь своей победой. В тот день аль-Хайтам обнаружил, что, в самом деле, никакие тренировки или строгие диеты не могли бы сделать его достаточно сильным для того, чтобы противостоять архитектору. Пожалуй, тогда ситуацию ещё можно было спасти, но… инструкция, которую нашёл или разработал Кавех, действительно работала. Работала настолько хорошо, что с некоторыми улучшениями давала стопроцентный результат. Если аль-Хайтам с готовностью разлеплял веки в ответ на нежные поглаживания, то пара едва заметных поцелуев в щёку могла поднять его с постели получше подъёмного крана. А если при этом ещё и шептать ему на ухо приятные глупости, обдавая шею горячим дыханием… В случае с аль-Хайтамом, Кавех работал эффективнее, чем будильник, честное слово. Пожалуй, реакции секретаря на те или иные раздражители были достойны отдельного изучения в рамках, скажем, научной диссертации… Прикосновения у аль-Хайтама, как оказалось, вызвали привыкание. Поначалу Кавех не придал этому значения. Подумаешь, закидывает руку ему на талию прежде, чем заснёт своим эремитским сном, или долго водит пальцами по руке соседа, если Кавех прижимается к нему первым. В том, чтобы во время обедов и ужинов играть с аль-Хайтамом ногами под столом и иногда, невзначай, сплетаться с ним лодыжками, тоже не было ничего особенного. В конце концов, они живут вместе, даже спят в одной постели! Однако в тот миг, когда аль-Хайтам с готовностью прыгнул ему в руки и признал, что ему это нравится — в тот миг Кавех почувствовал себя завоевателем мира, приручившим большого, хищного, но ласкового кота. (Аль-Хайтам вернулся из трехдневной командировки. Кавех ждал его раньше — к обеду, — собирался даже встретить в аэропорту по дороге домой после встречи с клиентом. Но аль-Хайтам задержался, о чём скупо сообщил коротким звонком. Поэтому Кавех взял еду на вынос в ближайшем к дому кафе — две порции, — и засел за чертежи, старясь не думать о глупых секретарях, которых хлебом не корми, дай поработать на благо неблагодарных мудрецов. Когда поздно вечером, едва ли не ночью, в замке входной двери повернулся ключ, Кавех уже был готов отложить инструменты и отправится в спальню. На пороге появился аль-Хайтам. Он выглядел как обычно: стойким и невероятно важным, будто сошёл с обложки люксового бизнес-журнала. Кавех, впрочем, не был бы Кавехом, если бы не заметил потемневшую кожу под глазами, недовольную складку между тёмных бровей, взъерошенные волосы на затылке, будто в них от отчаяния зарывались руками. — Тяжёлый день? — только и смог вымолвить архитектор, с щемящим сердцем разглядывая вымотанного соседа. Аль-Хайтам небрежно бросил свою сумку у входа, скинул с себя пальто и пиджак. Затем он просто подошёл к дивану, на котором сидел Кавех, и рухнул на него подкошенным деревом, уронив лицо на колени блондину. Кавех неловко посмеялся. Он протянул руку к серебристым волосам, осторожно снял с головы аль-Хайтама шумоподавляющие наушники, легонько почесал кожу на шее, за ушами. Аль-Хайтам довольно застонал. — Ты можешь пойти в душ, пока я разогрею ужин. А потом — сразу спать. У тебя ведь завтра выходной? В ответ — только неразборчивое мычание. Секретарь потёрся щекой о бедро Кавеха, повернулся на бок, оказался лицом к его животу. Медленно вдохнул и выдохнул. — Хайтам? — переспросил Кавех, убирая волосы со лба секретаря. — Просто… дай мне полежать так ещё пять минут… чуть больше? Мне так не хватало этого… — Не хватало? — нервно хохотнул Кавех, продолжая перебирать пряди серебристых волос. — Чего тебе не хватало, мой милый сосед? Аль-Хайтам посмотрел на него как-то тяжело, серьёзно, словно взвешивая все за и против. Он крупно сглотнул и поёжился, сворачиваясь в клубок на узком сидении дивана. — Тебя, — тихо вымолвил он наконец, прикрывая глаза. Удовлетворённая улыбка едва ли была видна, но Кавех, конечно, заметил. Позже, уже после незатейливого ужина и помытой посуды, после всех водных процедур и шуршания одеял, — устраиваясь поудобнее у аль-Хайтама под боком: голова на его плече, рука поперёк его груди, волосы путаются под его пальцами — Кавех вдруг вздрогнул, осознавая своё положение. — О, Архонты, Хайтам! — тот угукнул в ответ, давая знать, что ещё не спит, — Мы с тобой живём, как старая пара женатиков! Ты только подумай: спим вместе, делим обязанности по дому, я готовлю тебе завтраки и обеды, покупаю одежду, бужу тебя поцелуями… Хайтам, мы… мы что, так быстро состарились?! Даже пропустили конфетно-букетный период, а я ведь даже не соглашался с тобой встречаться! — Кавех помолчал. — Ах, так и знал, в жизни с Харавататом не стоит ждать никакой романтики! — Не говори глупостей, — только буркнул в ответ аль-Хайтам, проваливаясь в царство сна. — На тебе ведь нет кольца. Шлепок ладонью по груди секретарь уже не почувствовал. Проснувшись ближе к полудню следующим утром, Кавех обнаружил на кухонном столе скромный букет цветов скорби и записку с трепетным стихотворением на диалекте той области пустыни, где аль-Хайтам пропадал последние три дня. Сам секретарь мирно спал на своей стороне кровати). Кто бы мог подумать, что один единственный будильник приведёт их к этому, хм? Когда у аль-Хайтама начался отпуск, он поддался на уговоры соседа и согласился отправиться с ним в деревню Гандхарва. Небольшое, но красивое поселение в нескольких километрах езды от города Сумеру. Им даже не пришлось тратить деньги на общественный транспорт или съёмное жильё — Тигнари любезно проявил гостеприимство и предоставил комнату в своём жилище на несколько дней. (– Один из вас может пожить у меня, — сообщил фенек Кавеху по видеозвонку, когда они разговорились о поездке. — Гостевая комната только одна, и там есть кровать, комод и пара стульев. Не думаю, что ты или аль-Хайтам согласитесь спать на полу в собственный отпуск. — Очень мило с твоей стороны, Тигнари! — прощебетал Кавех, мечтательно улыбаясь. — У тебя найдётся для нас две подушки? Мы будем рады погостить у тебя! — Что?! Оба? С каких пор ты берёшь аль-Хайтама с собой сразу, а не оставляешь за собой безумные подсказки, по которым нужно тебя искать? Кавех неловко рассмеялся, а потом громко зашипел на друга неразборчивые слова, поминутно стреляя в сидящего рядом соседа глазами. Аль-Хайтам упрямо смотрел в книгу. Уголки его губ мимолётно скользнули вверх). Кровать в гостевой спальне Тигнари и впрямь была — в полтора раза уже, чем у них в квартире, но вполне могла вместить двух взрослых мужчин с привычкой сплетаться друг с другом под одеялом. Кавех не взял с собой будильник, планируя отоспаться в долгожданные выходные, позабыв обо всех дедлайнах и заказчиках. Планы аль-Хайтама полностью совпадали с его. Свой первый день на природе они провели, лениво прогуливаясь по тропинкам тропического леса — слушали познавательные рассказы Коллеи, ученицы Тигнари, которую он едва ли не удочерил. Под конец её небольшой экскурсии осталось впечатление, будто они посетили выездную лекцию одного из профессоров даршана Амурты. Вечером со службы в Академии вернулся Сайно, который всё своё свободно время так или иначе проводил с дуэтом ботаников: их можно было считать настоящей семьёй. Сайно не терпелось поделиться новыми каламбурами, придуманными за день, и сыграть с аль-Хайтамом в Священный призыв семерых. Разговоры и настольные игры заняли всех до глубокой ночи. День, полный ярких эмоций, подошёл к концу. Аль-Хайтам мог похвалить себя за то, что прожил ещё один день спокойно и размеренно. Ему было хорошо. Как ни странно. Обычно в незнакомом, чужом месте он долго не мог заснуть: сидел с раскрытой книгой и читал строку за строкой, бывало, до рассвета, неспособный сомкнуть глаз. Однако в этот раз всё было по-другому. Он лежал на постели, вжавшись в стену плечом, и слушал, как за стеной Кавех мурлыкает себе под нос незамысловатую мелодию. Аль-Хайтам знал, что все водные процедуры он уже закончил и теперь намазывает лицо косметическими субстанциями из всех баночек, до которых смог дотянуться. Полки в ванной комнате у них дома могли посоперничать с парфюмерным магазином. В доме Тигнари, кажется, не водилось привычного для архитектора обилия кремов для ухода за кожей. Поэтому совсем скоро Кавех вплыл в гостевую спальню, легко хлопая себя по щекам и лбу вытянутыми пальцами. Он быстрыми шагами пересёк расстояние от двери до кровати и проворно забрался под одеяло. Аль-Хайтам тут же закрыл глаза. Не глядя, он вытянул руку, позволяя Кавеху со вздохом упасть в привычные объятия и прижаться к его плечу. Аль-Хайтам втянул носом воздух. Повернул голову, зарываясь лицом в ещё влажные волосы соседа. — Ты пахнешь иначе, — тихо сказал секретарь. — Мгм, — согласно протянул Кавех, — не нравится? — Я этого не говорил. Просто заметил. По-другому. — Какой наблюдательный! — со смешком заметил Кавех. Потом продолжил, зная, что ему любопытно. — Решил попробовать маски, которые есть у Тигнари. Он использует травы из Пардис Дхяй, чтобы приготовить их. — Мм. И как? — Приятны к коже. Оценишь завтра результат… Аль-Хайтам вдохнул глубже. Незнакомые ароматы не могли перебить того, что аль-Хайтам знал наизусть — как Кавех окутывает его своим присутствием и делает ясным и понятным любой уголок Тейвата. Быть может, и старый будильник, найденный в вещах почившей искусницы, разбудил нечто большее, чем просто сознание молодого архитектора ранним утром. Аль-Хайтам вёл мирную жизнь и до сих пор не видел смысла менять в ней что-то. Однако механизм принёс своим звоном не просто проблемы. Все они стали лестницей к катаклизму. Стихийное бедствие с грохотом волн обрушилось на аль-Хайтама, оставляя его на берегу потрёпанным и с колотящимся сердцем — горячим, волнующимся и бьющимся в такт с чьим-то. Прежде аль-Хайтам считал стены квартиры, в которой жил, домом. Куда можно было прийти, чтобы забыть о проблемах, и существовать в тишине и уюте, среди знакомых книг и приятных глазу вещей. Теперь же он выяснил для себя, что значит настоящий дом — место, в котором ждут, где дышится легко, где можно говорить свободно и быть услышанным, и знать, что тебя поймут. Всегда. Кавех сопел у него под ухом, и аль-Хайтам был… счастлив. Кавех стал для него тем, что есть дом.