Красным по серому

Шото макает старую, слегка облезлую кисть в ярко-красный, только этот цвет способен передать всю глубину глаз Кацуки. Часы размеренно тикают, а на столе стоит недопитый кофе, художник прикрывает глаза и тихо выдыхает. Эти мелочи отвлекают от работы, от красоты натурщика, его идеальной желтовато-белой кожи, тонких изящных пальцев и ванильных волос. Шото резким движением сбивает кружку, чернеющая жидкость течет по полу, заляпанному краской. Здесь феерия цветов: все оттенки голубого, желтого и лишь немного красного, потому что он играет особую роль, и художник не может потерять ни капли. Он закрывает уши руками и нервно дергается, видя перед собой такой желанный образ. Кисть скользит по холсту, пестрому и такому живому, Шото смотрит на работу и молча кивает, мастерская не терпит звуков, а руки не смеют прикасаться к чему-либо кроме его Божества и материалов, способных запечатлить душу натурщика в дерзких переплетениях. Красно-белые волосы отчего-то отдают зеленым, а лицо с чуть заметным румянцем украшено оранжевыми полосами, но это все теряет смысл, когда Шото касается теплой шелковистой кожи кончиками пальцев. — Долго еще, Половинчатый? Мне играть надо, не только у тебя показ через месяц, — говорит хриплый низкий голос. — Подожди немного, Кацуки. Натурщик не ждет, он хватает Шото за воротник черной футболки и притягивает к себе, он почти такой же своевольный, как и образ на полотне, с хитрой ухмылкой и огнем в алой радужке. Шото сгорает, глядя на него, и плавится, когда сухие губы уверенно и настойчиво касаются его собственных. — Ну все, заканчивай, нам нельзя отвлекаться. Шото отстраняется, а Кацуки смеется и игриво закусывает губу. — Зачем тебе копии, когда есть оригинал? Художник тихо хмыкает, однако не ведется на откровенную провокацию и продолжает работу. Натурщик шевелится, слишком много и назойливо, его хочется связать, чтобы красота осталась неподвижной, доступной и холодной. Шото любит холод, ведь огонь обжигает, его прикосновения сводят с ума и заставляют биться в агонии. — Сиди на месте, — говорит он, не отвлекаясь от холста. — Не могу уже, все затекло. Мы уже несколько часов тут торчим, а у меня еще и свои дела есть, и они не занимают пять минут, так что не жалуйся и скажи спасибо, что я продолжаю подавать признаки к существованию. — Ладно, — Шото вздыхает, — хорошо. Можешь подавать их и дальше, но через десять минут. Он больше не обращает внимания на недовольства натурщика и продолжает творить до момента, пока Кацуки не хлопает дверью, выкрикивая, что Шото все равно на его желания, проблемы, потребности, музыку. Может, он и прав, но у художника слишком много желания насладиться чужим обликом, пока он не начал увядать, словно прекрасный бутон, теряющий жизнь. Его Кацуки будет существовать вечно, его лицо не забудут. Художник добавляет блики в глаза, ведет тонкой кистью по холсту, оживляя свое Божество, и слабо улыбается, глядя на правильные черты и яркий цветовой контраст. Натурщик идеален, и Шото уверен, что больше никогда не найдет такой модели, никогда не встретит столь потрясающее существо. Он не может его упустить и позволить столь привлекательному своеволию все разрушить, его достаточно на картине, но никак не в сером, посредственном мире.

***

Шото приходит к Кацуки на следующий день после их небольшой ссоры. Натурщик даже не оборачивается, когда слышит хлопок двери, он слишком увлечен музыкой. Длинные пальцы скользят по блестящим белоснежным и черным клавишам, между бровей небольшая морщинка — единственный изъян, который проявляется, когда Кацуки сосредоточен. И как бы не были красивы звуки, выходящие из-под изящных рук, она не стоит уродливого клейма на идеальном мраморе. — Привет, — тихо говорит Шото. Кацуки не отвечает. Занят. Он раздраженно цыкает и сбивается, играя громкую, вычурно-неправильную ноту. — Что ты хотел? — Извиниться. Давай просто побудем немного у меня, отдохнем, я действительно слишком увлекся своим творением. Художник говорит то, что должен, то, что хотят услышать, и это работает, потому что Кацуки расслабляется. — Я дам тебе шанс, но если еще раз ты поставишь свои интересы над моими, я уйду. — Хорошо. У Шото все готово для прекрасного вечера с возлюбленным. Свечи в канделябрах освещают комнату, по полу раскиданы красные и белые лепестки роз: кровь и слезы, — на столе стоит уже открытая бутылка вина, а бокалы заполнены алой жидкостью, она выгодно контрастирует со светлой скатертью. Все почти идеально. — Самоуверенно, Двумордый. — Твое любимое вино, Кацуки, и греческий салат, не думаю, что ты бы отказался от них, даже если зол. — Оу, так это подлая уловка. Что ж, она удалась, — Кацуки хмыкает и садится на деревянный стул. — Пахнет красками. — Да, я еще немного порисовал. Работа почти готова, осталось еще две, но это будет не так сложно, по первым справлюсь и без тебя. Готовься к своему выступлению. Натурщик искренне улыбается и поднимает бокал, чтобы чокнуться, Шото садится и делает то же самое. — Я рад, что ты меня понял, — говорит Кацуки и делает глоток. Его тело камнем падает на пол, а глаза закатываются, скрывая свой блеск. — Жаль, что ты меня нет, — шепчет Шото и берет натурщика за руки, волоком тащит в мастерскую. Веревки крепко связывают длинные ноги, испачканные в солнце руки и не позволяют словам вырваться из очаровательного розового рта. Художник ждет, пока божество проснется, ведь без света его глаз не видит, ходит по затхлой, переполненной запахом кофе и красок комнате, словно слепой. — Доброе утро, Кацуки, — говорит он, нежно оглаживая острый подбородок. Натурщик смотрит затуманенным взглядом и напрасно дергается. Он не вырвется из пут обожания. Он больше не такой яркий, как его образ на некогда белом холсте. Пестрыми красками рисуют самые грустные картины, и Шото не собирается останавливаться. Кровь в глазах настоящая, а блеклые вены разливаются по полотну.