Золотая рыбка

      Белая скатерть не такая уж и белая, если присмотреться. Костяной фарфор покрылся слоем темной патины — мама не даёт его мыть людям из клининга, боится, что те разобьют. На золотом ободке чашки противный серый налет — я заглядываю внутрь и пить чай больше не хочется.       В её квартире всё словно покрылось пленкой старости. Это не грязь и не пыль, а какие-то невидимые глазу, зато осязаемые споры вечного недовольства и раздражения. Как будто эмоции в постоянно напряженной атмосфере дома конденсируются и выпадают осадком: злость, зависть, вечная обида, чванливая спесивость — вот откуда в чашке этот налет.       В квартире чисто — раньше мы с Машей регулярно приезжали делать уборку, пока мама не нашла наконец нужные слова, и моя жена не отказалась раз и навсегда переступать порог её дома; теперь уборкой занимаются профессионалы. Две узбечки приходят раз в неделю мыть полы и окна, пылесосить, гладить выстиранное в машине постельное белье, отмывать кухню и посуду. Мама ими недовольна, «эти южанки» — так она их называет. Слово «южанки» свежее, из нового лексикона, раньше мама называла их иначе — за глаза, само собой. Теперь мама взяла очередную планку высокомерия — она настолько лучше и чище окружающих, что гадкие слова больше не использует, чтобы об них не замараться. Год назад эта её избирательная брезгливость уже стала поводом для конфликта: она, не секунды не сомневаясь, наотмашь ударила по губам моего восьмилетнего Даньку, за то, что тот при ней назвал жопу жопой. С тех пор внуки к ней больше не приезжают.       Мама на них не обижается и зла не держит — для неё мои дети невоспитанные, неотесанные, грубые. Не внуки, а сплошное разочарование. «Впрочем, чему удивляться» — говорит мама, имея ввиду сразу всё: мою жену, которая ей не нравится, наш образ жизни, который она не понимает, гены моего отца, которые проявились в моих детях, тот факт, что я без спроса женился на еврейке, что ни разу не узнал у нее, как нам с Машей воспитывать своих детей и чему и как их учить.       Я плохой сын. Мама не говорит этого прямо, зато даёт понять даже жестами: при мне у нее начинают трястись пальцы. Когда я предлагаю помощь, она болезненно отдергивает руки, тяжело вздыхает, отводит глаза.       Мы пьем чай молча, но я слышу, как в сундуке маминого раздражения шелестят тома обид и невысказанных претензий, о которых я должен был сам догадаться, но упрямо демонстративно не догадываюсь.       — Ну, как семья? — спрашивает она наконец, сжав губы в тонкую линию.       — Хорошо, — отвечаю я.       Это такая игра с двойным блефом: ей не интересно, как моя семья — это раз; в ответ на вопрос я должен был сказать «ты тоже моя семья», но я не сказал — это два.       — Да что уж там может быть хорошего, — горько морщится мама. — Живы-здоровы и ладно.       Мы опять молчим. Я научился терпеть её капризы — так проще. Если сейчас спросить, что она имеет ввиду, будет скандал, а я не хочу. Пусть остаётся при своем мнении, а мне ее мнение неинтересно.       Маме шестьдесят. Моя теща, Машина мама, в ее возрасте сдала на права и теперь таксует на взятом в кредит Солярисе. Дома у нее чисто без клининговой службы, и внуков своих она любит, несмотря на то, что Маша тоже не спрашивала её совета, выходя за меня замуж. Два мира, две старости.       Мамино молчание всегда много значит, а сегодня она сдабривает его особенно тяжкими вздохами — будто тянет в гору телегу кирпичей. Я понимаю, что главное блюдо еще не подали, она хочет сказать что-то ещё, и это что-то вряд ли приятное.       В соседней комнате работает телевизор, слышно обрывки разговоров — интонации колеблются от саркастического высмеивания до тяжёлых, увесистых, как оплеухи, требовательных окриков. Раньше люди в ящике говорили так только о политике, теперь уже обо всем на свете — не удивлюсь, если это просто прогноз погоды.       Мама пьет чай из фарфоровой тонкой чашечки, крошечными глотками, чопорно, но выходит смешно — как советская пародия на «графьёв». Я улыбаюсь, она замечает, и это, видимо, команда для неё — начать новый неприятный разговор, раз мне весело.       — Не думала, что ты способен на откровенную жестокость! — заявляет она наконец, собрав в голосе всю обиду и разочарование этого мира.       — О чем ты?       Её лицо кривится, будто по нему проходит судорога.       — Он был тебе как отец! Ужасно, что такой человек умер один, всеми забытый, но то, что ты даже не взялся хлопотать о его похоронах — просто отвратительно!       Я представляю, как на меня падает железобетонная плита весом в тридцать тонн. Держать себя в руках чудовищно тяжело, но необходимо — это же мама.       — Ты права, — киваю я. — Нужно было вернуть ему долг. Привязать к кровати и выпороть до кровавых соплей, и так раз тридцать — за все те разы, когда он мне был «как отец».       — Ложь! — мама вскакивает так резко, словно не кряхтела минуту назад присаживаясь. — Чудовищная ложь! Не знаю, что ты вбил себе в голову, но такого никогда не было! Да, тебе не давали распускаться, как твоим детям, видимо, ты это считаешь страшным грехом… Тебя вырастили нормальным человеком, я положила на это свою жизнь, тянула тебя на своем горбу…       Она говорит очень много — речь явно готовилась заранее, и это речь обвинительная, как и все мамины речи. Я откидываюсь на спинку стула и пытаюсь поймать в ее взгляде фальшь, но ее там нет — она говорит абсолютно искренне.       Мамина память это не мутный омут, где можно что-то потерять, а потом найти, нет. Это сияющая огнями зеркальная полка серванта, на которой в ряд выставлены награды: вот кубок за красоту в молодости, золотая медаль за годы материнства, хрустальная ваза, полная конфет, за честно прожитую жизнь, дипломы в рамках и наградные значки за успехи в труде и учебе, кротость и скромность, умение стойко переносить тяготы судьбы и отважно держаться правды. На этой полке идеальный порядок, на ней нет никакого мусора, никаких сомнительных воспоминаний — всё, что могло бы омрачить торжественное подведение итогов её жизни давно и безжалостно выброшено. Все те темные закоулки совести, по которым обычно прячутся мелкие и средние гадости и подлости, попросту отсутствуют — ничего этого нет и никогда не было! Есть только награды, кубки, медали и дипломы.       И эта замечательная коллекция трофеев каждый день начищается до блеска с таким усердием, что сияет с годами всё ярче и ярче, и вот уже никому не придет в голову, что мама выдумала половину, если не больше, что дожив до старости, она выкинула удивительный номер — обнулив всё плохое, на что можно было ей указать, придумала себе новое прошлое и сама в него поверила!       И сейчас гримаса ярости на ее лице сменяется чудовищной обидой — её поразили в самое сердце. Это не просто ложь, это настоящее предательство, чудовищная клевета, предположить, что она могла быть плохой матерью!       Я закрываю глаза и дышу — вдох-выдох, вдох-выдох. Главное не заводиться и не спорить. Мама права — этого никогда не было, потому что это было не с ней, а совсем с другим человеком, которого тоже никогда не было.       Убедить можно того, кто сомневается, того, кто готов оказаться неправым, а тут ловить нечего. Маша права — родителей мы не выбираем, к сожалению. Сколько бы доводов я не привел, ни один не способен поколебать мамину веру в свое прошлое. Это тяжело, но нужно научиться игнорировать ее, как плохую погоду. Не станешь ведь обижаться на тучу? Не будешь ведь ругаться с дождем?       Я хочу домой, прочь из этого царства сверкающего вранья. У меня есть дом, настоящий, с женой и неотёсанными детьми. Там ругаются и мирятся, выясняют отношения, пока не выяснят абсолютно все. Там спорят и доказывают свою правоту, обзываются и просят прощения.       Я ставлю чашку на блюдце. Встаю из-за стола. Мама разочарована — она хотела, чтобы я спорил, хотела, чтобы я кричал и ругался — тогда я был бы плохим сыном де-факто, я подтвердил бы ее слова — она жертва, а не я. Но я молчу, и порыв ее негодования сдувается, белое пальто, которое она хотела при мне надеть, осталось в шкафу.       Мы обменивается дежурными «не болей, пока», дверь за моей спиной разочарованно щёлкает — скандала не вышло.       В лифте я набираю Даньку.       — Алё? Чего, пап? — в трубку кто-то галдит и хохочет, у них там большая перемена.       — Дань, скажи «жопа», — прошу я.       — Зачем? — удивляется сын.       — Ну, скажи. Мне надо.       — Жопа! — радостно кричит Данька.       — Спасибо, сынок, — смеюсь я. — Выручил!