волчонок

Это было как стакан кипятка в ебало ну или типа того. Резкая дурь, рвётся наружу и от горла до брюха всё горит, как с текилы, и крышу сносит, — пьяное чувство безнаказанности и свобода хуёвая, пьяная; у Сашки нет амбиций, только гонор, положенный каждой муринской девочке, которая не #самадобилась. Где свобода — там уж кто во что горазд, это стиль, это вкус, и у Сашки он, естественно, в тотал блэке, потому что Сашка в нём выглядит просто охуенно, о чём, конечно же, знает; выглядеть охуенно ему обязательно, имидж — надёжная инвестиция в репутацию суки. Быть сукой — побольше выёбываться, строить из себя хуй пойми что. Сашка справляется на одиннадцать из десяти; в лакированных пижонских шузах он смотрится полноценной мразью, и даже порода в нём есть, особенно если так старательно выпячивать; если дядя Ворон из волков, то Сашка старая-добрая русская охуевшая. Имени у Сашки нет, есть кличка. Имена это для ручняков, имена к чему-то обязывали, клички гораздо лучше справляются; собака должна отзываться на кличку, иначе её пиздят, потому что дура. А Сашка умный, пиздецки умный: он знает команды и лучше всего у него получаются «фас» и «к ноге». Сашка умеет помнить и быть благодарным. Он знает, когда мьют лучше скрутить в ноль и слушать. Сашка умеет разруливать. Это не так уж сложно: по сути, всё решается фишками или чувством страха; и того, и другого Сашка умеет предложить в избытке. Решать проблемы покровителя, расположенные в ярусах ниже сфер внимания оного, для Сашки казалось легко. По амбициям; Сашка в этой чернухе был как рыба в Финском и принимал за должное: соразмерная оплата жизни, которая — сытая, не по средствам — долго не давала к себе привыкнуть: воспитанный инкубаторскими реалиями критический ум не воспринимал понятие инвестиции, и Сашка первое время ходил собранный, поджатый в боевой готовности; чужой опыт, почерпнутый из рассказов шпаны постарше, рисовал перспективы, в которых предполагалось брать в рот; перспективы не самые, в общем-то, худшие, но всё же не прям чтоб хотелось. Но Ворон мужик был нормальный. Авторитетный, что называется, человек. Сашка его не боялся: уважал. Отношения между ними сложились суховатые, деловые, не семейные: Сашка называл его «ты» и это был тот уровень близости, которого хватало обоим. Ворон, в свою очередь, Сашку опекал. Опять же, как подхалима, стратегическую единицу, зама по мокрухе; в душу не лез, без повода не звонил. И, если честно, было охуенно. Ворон научил Сашку стрелять, ввёл в дела и подарил чёрный гелик — в целом, Сашка уже за гелик готов был взять за щеку, но от него требовалось другое, — а в вопросах того, чё от него хотят, Сашка всегда срисовывал быстро. Нашерстить компашку из конченых, но дисциплинированных, чтобы с ними проворачивать всё то же родное замкадное насилие, да за приятные бонусы; правда, от проведения воспитательных бесед Сашка общего прикола не ловил. Поначалу. Со временем втянулся; открылся какой-то особый, ебейший кайф в ситуации, где кого-то пиздят по твоей указке, а ты не участвуешь: ты наблюдатель, контролёр; ручки-то чистые, — Сашка теперь сам говорил «фас», сам был хозяином. Даже любимчик у него, как это принято, завёлся. Самый, как полагается, чистопсовый. Полудикий, злющий — просто пиздец, какой кадр. Зверюга. Уёбок. Сашка им гордился: так гордятся борзыми или боксёрами, гордость за особь, которой смотрят безбрачную пасть — а Сашке попался охуенный мальчик, редчайший экземпляр. Мальчика звали Шрамом. Сашка к прозвищам не цеплялся. Сашку однажды, ещё давным-давно, лет в пятнадцать спросили, какое погоняло он себе хочет, и теперь его на грани кринжа и пафоса звали Джокером. (Так Сашка выучил, что думать всегда надо наперёд.) У Шрама предыстория была мутная, и глаза с дикой поволокой, и занимался он то ли АРБ, то ли хуй пойми чем, — Сашка не уточнял и звал его исключительно Шрамом, по примеру старших на лицо не поворачивал и никогда не по имени. Клички реально упрощали жизнь, задавая отношениям очень правильный вектор: никакой дружбы, только подельничество. Это было хорошо, это было удобно, это было по-взрослому; деловые люди не дружат, деловые люди крутят взрослые темы. И деловые люди знают, естественно, что карточный долг — штука святая, и та хуёвая партия в покер за белым русским, боже, блять; Сашка, смелый и злой от водки, в запале харкает: «да я тебе отдрочу, если» и всухую проёбывает со своим каре роял-флешу. И все расслабленно ржут, суки, и как будто спускают на тормозах, забыли, ага, но позже они вдвоём пасут очередного тюбика в машине и Шрам ухмыляется: «ты кидала, выходит». Сашка знает: честь — вещица хрупкая, надо разбежаться, и если обе стороны замешаны в постыдной хуйне, то никто не узнает. Он отдрачивает Шраму прям там, не снимая перчатки, слегка нервозно, и Шрам вначале подъёбывает, а потом затихает и дышит громче, тяжело, рвано; когда Сашка чуть сбивает темп, начинает подмахивать; Сашка видит, как напрягается сухой живот, и серый выпуклый шрам справа тоже видит, и от этого так нехорошо плавит и без того тугие мозги; Шрам кончает, слава богу, быстро. Не давая случиться чему-то ещё более неловкому и хуёвому, толкается в кулак с глухим рыком. Сашка сбрасывает кожу на коврики. Он говорит: «новые купишь», и Шрам кивает. Тюбика они тогда чудом не проебали. Шрам потом пиздил его по батареям, а Сашка курил и как будто о чём-то думал, но голова была пиздецки пустая. Про сей прецедент по негласной этике никогда никем не упоминалось. Сашка что до, что после часто говорил: «сделаешь» и Шрам делал. Общий вектор не менялся, но протянулась между ними теперь какая-то неуловимая нитка, хотя сохранилось всё то же размазывание ебальников, остались всё те же сафари в багажнике за юго-запад; Сашка аккуратно стирал перекисной салфеткой капельки с носа ботинка. У Шрама были белые кроссы и захарканы они были красным, а Шраму было так похуй, просто невероятно, — оп! и они уже спонтанно трахаются в машине на подземной парковке. Сто проц можно было бы оправдаться умнейшими словами. Типа, адреналин, тестостероновый пул на фоне и бла-бла-бла, но нахуя, если всё кристально ясно, и хуёво, конечно, но Сашка просто видит, как дёргаются хищные ноздри, и как Шрам разглядывает его губы, и это факты, которых вкупе с тем, что сидения в гелике откидываются, уже предостаточно. Шрам даёт ровно столько, на сколько выглядит. Как ебётся, так и водит, не спиздела поговорочка, — а водит Шрам бешено, зло, просто охуительно. Он становится ровно тем, что Сашка вкладывает в своё понятие простительной слабины. Сашка плечом отпихивает принцип, как бы извиняясь перед собой же; гёрлы, сорри, ничё личного, просто вы не пиздите людей ногами и привычки приносить в зубах у вас тоже нет, а приоритеты пока такие. И ещё: Сашка знает: Шрам за него сдохнет. Не от большой любви; какая, в пизду, любовь, это бизнес, каждый подсос должен быть готов сдохнуть, если папке потребуется. Так работает иерархия, и пока она работает, всё на мази; Сашка, вечно готовый сдохнуть или ввязаться в хуйню, ржёт Шраму в лицо: «заткнись» и сосётся с ним в лифте, пока стеклянный кубик на стальных тросах летит по направлении к аду. Сашке, разумеется, ничего бы не стоило выбрать любую из девочек в спа под их крышей. Девочки красивые, но Сашка с лёгким неприятным холодком понимает: ему не надо. Может, дело тут именно в том, что Шрама Сашка себе нашёл сам, и с тех пор держал к себе ближе всех; вроде детской привязанности к игрушке, которую всегда кладут спать с собой, обижая другие. Вот и Сашка тоже укладывал. Они трахались уже давно, много и, пусть из института круговой поруки никто ни разу — ни словом, в узких кругах все всё знали. Ворон, конечно, тоже знал. Донесли. Настучали. Суки. Но Ворон делал вид, что нихуя не в курсе, потому что Ворон — невъебенно умный мужик: осведомлённость потребовала бы действий, а запрещать трахаться это почти как жрать красное мясо — очень стимулирует либидо. Поэтому Сашка улыбался почтительно криво, смотрел прямо в глаза, давая понять, что нет, не стыдно, и продолжал совершенно безнаказанно страдать хернёй. Сашка вовремя понял: Ворон не полезет в чужие дела, пока эти дела идут так, как Ворона устраивает. А шло всё по накатанной. Сашка умнел и закреплялся в пёстрой среде лиговки. Как-то само уже приходило понимание во многих тонкостях сферы, и темки становились потихоньку делами, и как-то посерьёзнее были уже моментики, и крышу не рвало от доступности — всё самое очевидное уже перепробовано, они, намарафеченные, трахаются в полной темноте. Шрам на пару минут стопается, одной рукой прижимая к себе, перехватив за ляжку, другой бережно подносит прикуриватель: Сашка прикуривает свой вишнёвый чапман. После двух тяг даёт отмашку: продолжай. И Шрам послушно прикуриватель откладывает. То, что Шрам слушается во всём, очень правильно и просто пиздец; это примерно как медалированная бойцовская собака, задроченная делать кувырок на лапы. Шрам в своих серых спортивках, с этим морозящим взглядом исподлобья ощущается словом «опасность», и, лёжа под ним с ебучим вишнёвым чапманом в зубах, Сашка думает, насколько всё-таки невъебенно хороша его грешная жизнь. Сашка думает много: про то, что тёрки с парнасом на время улажены, и что все районные делюги обкатаны, а жизнь — стабильная, жирная — грозится стать скучной. Это главная проблема, когда долго «хорошо» без «плохо»: инфляция удовлетворённости. Ровная рутина погано кислит. Тут как с наркоманами или типа; адреналиновая ломка, нужно, чтоб вот-вот и пиздец, иначе неинтересно; дожили! Каждый раз, когда проблемка серьёзная, Сашка искренне рад. Ему нравится думать, вести на равных: криминал — это спорт для богатых и сообразительных, почти как гольф, пустому гонору и вольтанутым здесь не место. Чем серьёзнее оппонент, тем больше на выходе приход, и разъебать кого-то равнозначного, сильного, умного это как хорошо-хорошо подрочить, а все догонялки, шашки, торги с хитрыми уёбками акульей масти вызывают в Сашке карбидные яркие хлопки; Сашка, очевидно, вовлёкся. Слегка, что называется, подсел. И в нём, может, недостаточно трезвости, но уже хватает сознательности, чтоб самому себе кое-как признать, что в гонке понтов он всё равно проебал, пусть и с достоинством, и нехуй пальцы гнуть: в большом спорте нельзя ебаться с собственной пешкой. За такое — дисквалификация. Ну, или муха во лбу. Это, конечно, чересчур драматичный и одновременно очень сухой язык. Не бывает настолько цинично, только в хуевых боевиках или между урками, — а Сашка живой и сухо относиться к своим не умеет. И Сашка знает, что по безусловным нормам так нельзя, но искренне не понимает, почему. Удар в спину — да, быть проданным, преданным — да, всё в долгой истории подпольных империй бывало, но Сашка выработал дурную привычку засыпать на плече и эта привычка пока убедительнее всех исторических аргументов. Слишком нравятся Сашке свежая партачка у Шрама на лопатке и приобретённый с возрастом полуофициальный стиль в шмотье. А Шраму нравится серьга в Сашкином ухе. Он прикусывает мочку и наваливается со спины, внюхивается в волосы, — щенок ебаный, нежно думает Сашка. Сам Сашка — волчонок. Когда-то Сашке придётся взять мазу и держать, но это потом, а пока ещё можно ебланить — и Сашка ебланит. Сашке нравится заниматься всякой хуйнёй, и это несерьёзно, но в кальянке на перетёрке вопросиков с важными людьми он под столом совершенно нарочно соскальзывает костями Шраму на ширинку и гладит, а Шрам молча терпит, чтоб потом зажать в кабинке неонового клубного толчка; Сашке нравится в Шраме сдержанность, детонирующая ровно через три минуты; Сашке требуется не так много времени, чтоб дошло, что в Шраме ему нравится всё. Уже в липкой полудрёме, лёжа у Шрама на груди, Сашка думает, что будет дальше. Что придётся окончательно ссучиться, задружиться с ментами, прикормить крыс местных госаппаратов. Что если сейчас у них руки в крови по локоть, то там они будут по шею в дерьме. Ещё Сашка думает про любовь. Что такое по масти есть и откуда берётся. Сашка думает: Шрам гораздо мягче, чем кажется. Шрам любит свою мать и ещё кого-то, может, даже его. Сашка думает, ду-ма-ет, д у м а е т… Щёку колет холодком от жетонов. Сашка прикрывает пиздецки тяжёлые веки. Очень хочется спать, и мысли расползаются ебучей кашей, не давая разобраться в концы. Это бесит. Сашке многое надо обмозговать. Единственное, что Сашка уже для себя решил: он никогда не прикажет Шраму убить. А обо всём остальном он подумает, видимо, завтра. Или послезавтра, если совсем прижмёт. Хотя… На остальное Сашке, честно говоря, похуй.