Рубиновая высь

             Дин обхватывает ноги руками и бездумно смотрит на яркое пламя костра перед собой. Он сидит прямо на земле, подтянув к себе ноги, согнутые в коленях.                                                        Языки пламени желто-оранжевые, но на концах, там, где они рвутся к темному, низкому небу, они красные, почти багряные. Почему-то именно цвет оживляет воспоминания, не так давно притихшие в самом дальнем уголке сознания.                                                                          Вспоминать не хочется. Дин мотает головой, словно это может помочь отогнать навязчивые образы. Фокус не удается. В голове вдруг всплывает дата. Он бы не знал ее, но самолично отмечает каждый день зарубкой на стене пещеры.                                                                          Сегодня ровно год с тех пор, как произошла битва.                                                                                                                                                  В горле сохнет. Дин закрывает глаза и сдается воспоминаниям. Это сражение с самим собой он проигрывал не раз, не победить ему и сейчас.              Он не чувствует ничего. Его тело теперь принадлежит Михаилу. Наверное, это логично, что и физические ощущения вместе с ним. Но он видит все, что происходит, и эмоции остаются с ним.              От безнадежности, боли, отчаяния и ужаса, кажется, нечем дышать. Ему не нужен воздух, но и эмоции рвут душу в клочья не буквально. Он дал свое согласие Михаилу. А теперь тот вместе с Люцифером уничтожает планету.              Дин видит Сэма. Убедить себя в том, что это Люцифер, непросто. Разница колоссальна, она легко видна, но разум все равно одолевает мысль, что это брат несет разрушения и погибель. Но сам он ничем и ничуть не лучше.              Все происходящее кажется чьей-то злобной насмешкой. Возможно, Бога. Возможно, так и есть. Это Михаил продолжает слепо и нелепо верить, что отец вернется. Дин никаких иллюзий не испытывает. Он уверен, что чудесного появления творца не случится.              Ангелы, демоны, новые разрушения, — все сливается в один нескончаемый кошмар. В какой-то момент Дин четко понимает, что иногда ужасный конец действительно лучше, чем ужас без конца. Но когда копье Люцифера пробивает грудную клетку насквозь, мысль исчезает.              Он не чувствует физическую боль. Но после ранения это меняется в считанные секунды. Очевидно, Михаил слабеет и не может больше удерживать контроль полностью. Мелькает идея, что моментом слабости можно воспользоваться, но долго не живет.              Адская, невыносимая, слепящая разум и душу боль скручивает, пожирает, уничтожает. Дин мечтает разорвать свое тело голыми руками и вырваться из него, но получается лишь беспомощно корчиться, лежа на земле.              Внутри словно происходят какие-то взрывы. Далеко не сразу Дин понимает, что так ранение повлияло на Михаила. Это его сущность испытывает такую боль, что Дин не может понять только две вещи: почему они еще живы и как сохраняют рассудок.              Все вокруг сливается в цветную карусель. Ничего не понять, не различить, но Дин и не пытается. Пытки, пережитые в Аду, резко кажутся ерундой. Мучительная агония в этот момент превосходит их в сотни, тысячи раз по невыносимости.              Поглотившая тьма — это избавление. Если бы Дин мог, он бы ревел навзрыд от благодарности и облегчения, забыв про гордость и все, что когда-то имело важность. Но сознание ускользает.              Пальцы сжимают колени так сильно, что это мигом возвращает в реальность. Дин трясет головой, подкидывает в костер сухих веток. Он умирал не раз, хотя и не все из них помнит, но та агония была намного хуже смерти.              Хочется стереть, забыть раз и навсегда. Но воспоминания приходят снова и снова. Дин ненавидит их, немного самого себя и остаточно — Михаила. Треск горящих веток удачно отвлекает.              Пламя становится выше и ярче. Его языки все такие же красные, но теперь оттенок другой. Он более светлый, прозрачный, хотя и до предела насыщенный. Дин помнит закат ровно такого цвета. Первый закат, навстречу которому они летели после того, как Михаил восстановил толику своих сил.              Тьма уходит, а боль возвращается. Дин кричит или шепчет, он и сам не понимает. Дальше есть бесконечность. Нет времени, нет пространства, нет ощущения себя. Дин не знает, что есть, но с отравляющей безнадежностью знает, что он существует.              Слабый красный отсвет — это первое, что он воспринимает четко после адской вечности. Он помнит имя, но не себя, и намного позже понимает, что имя принадлежит брату. Чтобы вспомнить свое, нужна еще одна маленькая вечность.              Он не знает человека, который находится рядом с ним, но тот кажется знакомым, на кого-то похожим. Быстро оказывается, что это не человек. Михаил называет себя, а через мгновение в голове случается взрыв. Ангелы, монстры, битва, проклятый план, — Дин вспоминает все.              Физическая боль уходит. Дин не чувствует ее больше. Словно ей на смену приходит душевная. Она намного хуже. Она безжалостна. Кажется, что он — одна большая, зияющая рана. Дин готов вернуться в агонию.              — Тшш, — успокаивающе шепчет Михаил, словно это и не он. Дин вздрагивает, когда чувствует, как его обнимают руки и крылья одновременно. — Все будет хорошо, Дин.              — Что ты несешь? — Дин уверен, что кричит, но слышит только хриплый, слабый сип. Он надсадно кашляет и не сдается: — Какого черта ты вообще жив?              — Я все объясню, — обещает Михаил. — Я перенесу нас в одно место. Там нам будет удобнее беседовать.              Дин собирается возражать и бодаться до последнего, хотя и не ощущает никаких сил. Он готовит злые, едкие слова, но забывает их, когда во время медленного полета видит закат. Тот слишком красный, но само зрелище — это что-то такое привычное, знакомое, правильное, что оно заполняет все восприятие.              Шелест за спиной не только возвращает в реальность вновь, но и заставляет резко подняться. Дин разворачивается, как только оказывается стоящим на ногах, и сталкивается взглядом с Михаилом. На несколько секунд виснет тишина.              Черт его знает, когда это прочно стало привычкой. Как-то незаметно поначалу короткие дуэли взглядов становились все продолжительнее и продолжительнее, пока не превратились в своеобразное средство общения. Вот и сейчас Дин легко ловит немой диалог.              «Мог бы и предупредить, что свалишь», — прямой упрек, и Дин нисколько его не стыдится.              «Это было важно. Я объясню», — спокойная невозмутимость, которой Михаил держится большую часть времени.              Все можно сказать обычными словами. Это не было просто, но они научились говорить и даже иногда по-настоящему слышать друг друга. Дин сжимает губы, когда вспоминает открытие, ставшее следствием этого: оказалось, что сходства между ними реально слишком много.              Сказать можно, но по устоявшейся, непонятно как и зачем, привычке они начинают с разговора взглядами.              — И где тебя носило? — Дин все-таки переводит диалог в привычный формат первым.              — В разных местах, — ответ уклончивый, что на Михаила похоже не особо. Дин настораживается. — Я нашел Сэма.              — Что?.. — голос сипит, когда волнение накрывает. Из-под ног будто уходит опора. — Где? Он что, еще жив? Гребаный ублюдок не сделал из него?..              — Люцифер сделал для твоего брата… — Михаил запинается, словно бы не может найти слова. — Пусть будет, создал иллюзорный мир. Это должно быть тебе относительно понятно. Его подход несколько иной, чем мой, но в целом итог схож.              — В смысле он запер его там? — Дин не понимает, не пытается это скрыть. Неохотно, но он сильно сдвинул границы доверия к Михаилу за проведенное вместе время. — Какого черта ты вообще свалил отсюда? А как же «нам крайне нежелательно покидать это место, Дин, здесь безопасно»?              — Речь шла о том, чтобы не обнаружить себя, — возражает, но будто просто напоминает, Михаил. — Я понимаю, что риск был, но я счел его допустимым. Он оправдал себя. Люцифер не запирал Сэма. Я не знаю, как это удалось твоему брату, но они мирно существуют в ограниченном пространстве, которое благодаря иллюзии Люцифера очень напоминает обычную обстановку на Земле… раньше.              — Чего? — Дин никак не хочет верить и не может уложить в голове все услышанное. — Это ты типа говоришь, что Сэм подружился с этой тварью, и у них все отлично?              — Я наблюдал за ними не так долго, не желая, чтобы Люцифер меня заметил, но предварительно твой вывод верен, — подтверждает Михаил так легко, словно говорит о чем-то обыденном. — После наблюдения я уверен в том, что если ты захочешь встретиться с Сэмом, Люцифер не станет препятствовать и не причинит тебе вред.              — Ты башкой что ли грохнулся? — Дин перестает стараться выбирать выражения, когда до него доходит, что новости ему не переварить, как бы он ни старался. — Ты вообще помнишь, что эта тварь почти убила тебя? Да он…              — Дин, — Михаил прерывает и поднимает руку. — В прошлом Люцифер, как и я, был ведом планом. Я не знаю, что заставило его измениться, или возможно, кто, но сейчас он другой. Я знаю брата достаточно хорошо.              — Серьезно? Теперь ты собрался его оправдывать? — Дин кричит, но не замечает этого. — Типа просто проедем то, что его стараниями ты чуть не отъехал в мир иной. Класс. Ты реально решил просто простить и забыть?              — Разве ты не простил бы Сэма? — Михаил смотрит испытывающе и давит на больную точку.              Вряд ли это специально. От хитрости и коварства Михаил далек. Но больно от этого не меньше. Дин сжимает кулаки. Эмоции показывать не хочется, не в этот раз. Он думает о брате много разного уже очень давно, но сейчас, когда знает, что тот жив и, похоже, даже счастлив рядом с дьяволом, мыслей становится невыносимо много. И каждая ранит.              — Сэм — это… — Дин пытается дать какой-то ответ, но сразу понимает, что пытаться не стоило.              — Другое? — тускло интересуется Михаил. Звучит как подсказка. Это раздражает. — Как бы ни было, я готов поручиться за то, что Люцифер не причинит тебе вреда. Ты сможешь увидеть брата. Сэм считает, что ты мертв. Я уверен, он будет очень рад узнать, что это не так.              Дин собирает в кучку слова. У него нет уверенности, что он хочет видеть Сэма. Горькая мысль, что брат все равно что мертв, давно прижилась. Знание, что он не просто жив, но и дружен с дьяволом, не делает лучше ничего.              — Тогда они будут знать и то, что жив ты, — Дин хватается за убедительный аргумент.              Ему нужно время, чтобы разобраться с новой информацией. Он не готов принимать никакие решения немедленно. Он не понимает, что чувствовать. Сэм жив и здоров, это хорошо. Но он с тем, кто больше других виноват в разрушении мира. Хотя нельзя считать невиновным Михаила.              Мозг закипает. Дин злится. Он привык, что все просто. Есть правые и виноватые. Всегда есть кто-то, кто виноват. А он сам обычно прав. А сейчас он находится рядом с Михаилом, который виноват вместе с дьяволом. Пусть он заплатил за это почти жизнью, но тот факт, что он носился с великим планом, никуда не выкинуть.              Все кажется сложным, как никогда.              — Это необязательно, — замечает Михаил. Мысли приходится оставить и сосредоточиться на реальности. — Есть шанс, что ты выжил бы, даже если бы погиб я. Если ты сумеешь объяснить, как продержался все это время, то…              — Погоди, погоди, чувак, — Дин резко перебивает. — Ты что, собрался запихнуть меня в какую-то долбаную иллюзию, а сам умыть руки? Разбежался.              Остаться без Михаила — это пугает настолько, что Дин готов пожертвовать встречей с братом. Пугает и то, насколько пугает перспектива. Срочно нужно объяснение. Дин хватается за первое попавшееся: он просто привык.              Несколько месяцев, которые они провели исключительно вдвоем, не могли пройти даром. Дин пытается верить в это и не думать о том, что Михаил стал… важен. Важен настолько, что он не хочет его терять. Злость становится сильнее.              — Я подумал, что ты будешь рад возможности встретиться с Сэмом. Я не прав? — Михаил кажется растерянным.              — Или мы идем вместе, раз уж ты так уверен, что эта тварь вдруг стала белой и пушистой, или никак, — рубит Дин, отчаянно надеясь, что Михаил откажется.              Да, это будет означать, что он не увидит Сэма еще долго. Может, не увидит вообще. Но все снова станет правильно и понятно. А дальше можно будет обмозговать все и разобраться, что и как делать.              — Дин, я не думаю, что это хорошая идея. Я уверен, что Люцифер не причинит вред тебе. Но у меня нет четких предположений, чем может закончиться наша с ним встреча.              — Отлично. И ты решил пихнуть в логово дьявола меня, — зло замечает Дин, хотя и понимает, что цель Михаила была совсем иной.              — Я только… Я перед тобой в большом долгу, Дин. Я думал, что вернуть тебе брата — это хороший способ…              — Отплатить? — злее прежнего выплевывает Дин, когда окончание фразы становится очевидным. — Да иди ты в задницу, — выпаливает он.              Нет сил продолжать чертов разговор, который бредит старые раны и, кажется, готов добавить новые. Дин игнорирует непонимающее выражение на лице Михаила и легкую обиду в его глазах, разворачивается, идет в пещеру и обещает себе, что пернатому идиоту придется очень постараться, если он захочет его оттуда вытащить.