вода прибывает.

Рокот камней, утягивающийся вслед за ползущими волнами, и шум разбушевавшейся стихии делают слишком красивый пейзаж. Его стопы впиваются в большие камни, чтобы крепче стоять под напором таких упрямых волн. Его рука сжимает мою ладонь так крепко, так надеждливо. Почти дождливо. Почти цунами. Мою крышу, по крайней мере, точно сносит. Я ему подмигнул. Кенма хихикает. Я неотрывно смотрю на него и в голове мелькает лишь то, что хочется сделать этот момент бесконечным; хочется смотреть на такого счастливого Кенму, как минимум, вечность. Мне начинает хотеться выпуститься с лучшими в префектуре результатами экзаменов, а после стать лучшим во всем мире, чтобы получать лучшую зарплату. Правда, я совсем не знаю конкретики — что значит «лучшим» и сколько точно это самое «лучшая зарплата», но подразумевалось, что самая огромная во всем мире. Мне даже хочется выкупить весь этот чёртов остров: построить на нём маленькую халабуду, на тонких, но прочных сваях, прямо на кромке воды, чтобы могучие волны бились о них, и мы в ночи трахались под их истерики, а после Кенма бы курил в окно и я наблюдал штиль — в наших с ним душах и на глади воды. Мне хочется поселиться вместе с Кенмой в этом недостроенном пере-сарае. Мы бы пытались жарить яичницу, так, чтобы она была не пересолена, но у нас точно не получилось бы — мы оба безнадёжно влюблены. Мне хочется завести общий быт и общую кошку. Кенма любит кошек, особенно неприрученных, диких, царапающихся до крови. Мы бы нашли её в тропическом лесу, в бескрайнем дожде этих лиан: большую и дерзкую, вместо мурчания — рыки и визги. Кенма бы приструнил её. Вытерпел бы все её укусы, всю её агрессию, грозное биение лап о воду, в которой он её купает. Кенма вычесал бы всех мёртвых блох и жуков (густоту такой шерсти не пережить). Кенма был бы очень терпелив: ждал так долго, сколько бы ни понадобилось, чтобы эта пантера ужилась рядом с ним. Рядом с нами. И оборона бы рано или поздно пала: амазонка отступилась бы от своих принципов, от своих страхов. Рычащее нечто стала бы изредка сидеть у кенмовских ног, пока мы ужинаем, как бы намекая на то, что жареную рыбу, приготовленную нам двоим, нужно разделить на троих. Вскоре кенма смог бы её погладить без кровоточащих запястий. Вскоре она смогла бы спать на нашей огроменной кровати, в красном бархате наших покрывал. Кенма бы очень любил её. А она, всё ещё пугливо, всё ещё рычаще, но полюбила бы в ответ. А что я? Я бы не вмешивался в их отношения. Я бы старался ловить больше рыбы на своей крошечной, скрипящей пристани, чтобы, как раз, хватало на троих. Я бы поругался с кенмой из-за того, что он позволяет этой тигрице калечить себя. Я бы точно отчитал его. Но увидев, его решительную, даже обиженно негодующую мордочку, я бы больше не сказал ни слова. Я бы даже расплакался. И может быть сказал «прости меня», но я не знаю, смогу ли я к тому моменту научиться извиняться внятно, словами, как человек взрослый и адекватный… Но я очень стараюсь. А потом я бы с теми же слезами на глазах каждый раз бинтовал и заклеивал все его ранки, полученные от этой животных, и всё равно чуточку злился, и пыхтел, и негодовал. А Кенма бы в голос ржал надо мной. Но потом он бы меня поцеловал и вся моя обида прошла бы. — Блть, — Кенма чертыхается и я снова в настоящем, где у нас ещё нет халабуды, кошки, всего океана на ладони. Вода сносит нещадно, а острый каменистый пляж нам совсем не помогает устоять, удержаться, продолжать чувствовать это чудо стихии. Кенма сильно коренится вперёд, машет руками — да так остервенело, что почти ломает мне нос. — Опа, поймал кошака. Пойдём отсюда, а то уже все пальцы отбила волна, — я подхватываю его поперёк талии. Кенма молчит. Прижимается спиной к моему плечу и груди, становится так, чтобы быть ближе. Мы молча слушаем океан — свист ветра вперемешку с голубой водой и полупрозрачной пеной. Мы молча смотрим вглубь горизонта, мы рассматриваем пористые облака и зреющие меж ними тучи. Кенма воровато оглядывается на меня, чуть хитро. Говорит: — Доверяю, — и принимает прежнее положение, лишь медленно разводя руки как птица. Я вообще не понял что к чему. Немного потупив, механизмы в голове начали судорожно крутиться: мини-куроо забегал по всей библиотеке моих воспоминаний наших с ним локальных мемов, переписок, игр в волейбол… Это всё не то, блин, где же, прогулки может? Нет, почти и… Да, бля, точно, вспомнил! Ох. Черт. Это же «титаник». Наша с ним киноночь и «титаник», который мы смотрели на рассвете своей половозрелости, когда я ещё не признался ему в чувствах, чтобы «просто угарнуть и знать легенду в лицо». Как итог, я позорно разрыдался, угарал один только Кенма. Зато я тогда вроде как видел его стояк на той сцене, где Джек рисует обнажённую Розу, и радовался этому ровно минуту, а потом ещё полгода горевал потому, что, думал, что Кенма — гетеро. — А теперь открой глаза — говорю я, а он послушно открывает их. Я не вижу, но я знаю — за что бы Кенма ни брался (в отношении меня), он делает это со всей отдачей. Даже если мы просто цитируем дурацкий титаник. — Я лечу, Джек, — и голос Кенмы срывается. Громко и визгливо, девчачьим кокетством, совершенно неуместным сейчас, когда, казалось бы, мы оба с ним занимаемся дурашеством, а у самих сердца ёкают (я ведь знаю, я слышал его стук грудной клеткой и своё тоже слышу). И мы оба взрываемся хохотом — таким гарканьем, которое не терпят чайки около нас. Птицы шугаясь, удирают в дальние дали, в розовость горизонта, а я хватаю его за руки — лишь бы нам не упасть на твёрдость камней и остроту скал.