Ненавидящая плоть

28 августа, 839 год

      Родиться в богатой семье, наверное, счастье для любого простого жителя стены Мария. Но не для меня. Я родилась в семье известного аристократа, что казался в глазах народа настоящим добродетелем. Все они были под иллюзией обмана и слепо верили в настоящего обманщика и шарлатана.       С последними лучами солнца западная часть Стены Сины будто бы засыпала. А вместе с ней и все её жители. Люди, живущие за стеной Сина, имели довольно большие, но не столь роскошные особняки, как это принято в Столице. На самой окраине города располагалось поместье Киллеров.       Я, как обычно, репетировала свой вокал, ведь в начале сентября начнётся отбор в элитную музыкальную школу Орвуда. Обучение там довольно дорогое, так как каждый, кто выпускался из этой школы, получал высшее образование и мог устроиться на престижную работу. Поэтому спрос на обучение здесь был довольно большим. В основном в Орвуде находились дети богатых губернаторов, аристократов и владельцев разных компаний. Но также в этой школе учились и дети и низшего класса, чьи родители не являлись какими-то богачами. Спросите, почему они учились в школе для богачей? Совсем недавно — в начале марта — был введён проект о равном образовании из-за массового бунта недовольных горожан. С того дня талантливых детей из бедных семей отбирали в престижные школы на бесплатной основе. Но, поступив туда, они попадали в капкан. Дети высшего класса, что никогда не были на их месте и не знали, что такое голод и насилие в семье, просто-напросто издевались над учениками, что поступили на бесплатной основе. Благодаря богатым родителям они считали, что весь мир — грязь под их ногами. Они ни копейки не заработали за всю свою жизнь, но почему-то думали, что заслуживали большего, но так ли это? Меня и моего брата Луи нельзя отнести к классу таких людей. Мы с самого детства знали, что такое получать побои от собственных родителей.       Репетируя очередной куплет, я чувствовала, как сжимались мои ребра под давлением воздуха. Высокие ноты всегда давались мне трудно, именно поэтому на прослушивание я выбрала произведение, где их меньше всего.       Решив немного передохнуть, я подошла к зеркалу, что стояло напротив моего фортепиано. Оно было в полный рост, так что я могла полностью разглядеть себя. Я часто получала комплименты от людей, но сама не могла посчитать себя красивой. Чёрные волосы, которые доставали до лопаток, голубые глаза, маленькое лицо, слегка вздёрнутый нос, чуть пухлые губы, окрашенные в цвет спелой вишни. Мой рост был чуть больше полутора метров, что довольно маленький результат в пятнадцать лет.       Подол чёрного чуть облегающего платья немного ниже колена немного щекотал мои ноги из-за холодного ветра, доносившегося из окна. Я подошла к окну и плотно его закрыла. Не хватало, чтобы я ещё заболела перед самим прослушиванием.       Через минуту самолюбования у зеркала я услышала, как из коридора доносились чьи-то голоса. Моя комната была ближе всего к лестнице, поэтому мне не составило труда опознать в них голоса только что вернувшихся с работы родителей.       Мои родители были владельцами фабрик по созданию военной формы и дорогих костюмов.       — Лилит, ты ведь готовилась к своему прослушиванию? — даже не поздоровавшись, спросила матушка.       — Да, я недавно закончила репетицию, — ответила я.       — Отлично, не расстраивай нас с отцом, — попутно заглядывая на Филиппа, сказала женщина.       Филипп и Клариса Киллеры были далеко не самыми лучшими родителями. Отец часто избивал нас с братом за проигрыши в соревнованиях. Мать же даже не пыталась его остановить, хоть всегда жалела нас и давала какую-то залечивающую мазь для наших ран. Я никогда не испытывала к ним любви, наоборот, омерзение, ненависть, страх. Всё это явно ощущалось в их присутствии. Я и мой брат Луи всегда старались угодить родителям, чтобы не находиться в их компании лишний час.       С этими мыслями я даже и не заметила, как подошла к комнате Луи. Постучав и услышав тихое «входите», я аккуратно зашла в комнату, закрывая за собой дверь. Луи был популярным и красивым в свои восемнадцать лет. Чёрные волосы, уложенные в аккуратную назад причёску, острые линии челюсти, суженные зелёные глаза, довольно высокий рост и крепкое телосложение. С таким телом нужно в армию идти, а не на фортепиано играть, подумала я. Неудивительно, что он пользовался большой популярностью у девушек. Луи, сидящий за столом, поднял на меня взгляд и спросил:       — Родители уже вернулись?       — Да, — поспешно ответила я. — Слушай Луи, как ты думаешь, мы сможем пройти в тройку лучших? — спросила я, опуская глаза вниз.       — Не знаю, в этом году обещают много людей, ещё и считая детей из программы по равному образованию, шансы у нас невелики, — ответил он.       — Я не хочу, чтобы мы опять испытали «это», — голос предательски задрожал, стоило вспомнить, какие шрамы отставил отец на наших телах после проигрыша на ежегодном фестивале оперы.       — Не бойся, я постараюсь тебя защитить, — подходя ко мне, ответил Луи.

***

      Время близилось к ужину. Я с Луи уже направлялась в сторону столовой. По дому разносился запах свежеиспечённого хлеба и мяса. Уже зайдя внутрь столовой, мы увидели сидящих за столом родителей, что уже кушали. Как и ожидалось, на ужин была запечённая курица с овощами и зелёный чай. Вести диалог с родителями не было желания от слова совсем, поэтому, быстро доев свою порцию, я уже собиралась идти, как вдруг отец заговорил.       — Лилит, останься, мне нужно поговорить с тобой и твоим братом.       Всего несколько слов заставили меня прийти в ужас. Руки задрожали, участилось дыхание. Я почувствовала, как мои глаза бегают по столовой в поисках чего-либо, что заставило бы меня отвлечься от мыслей хотя бы на несколько секунд. Взгляд упал на Луи, который выглядел непринужденно и спокойно.       Спустя десять минут матушка закончила ужин и поспешила удалиться. Отец наконец заговорил:       — Лилит, мне донесли, что твой вокал ухудшился, это правда? Я ведь не ослышался?       Луи оглянулся на меня с выпученными глазами и спросил:       — О чём он говорит, Лилит?       — Луи, я сейчас не с тобой разговариваю, — перебил его отец.       — Это правда, — после этих слов волна страха полностью меня окутала. Раньше я никогда не шла против отца. Я решила больше не терпеть это и высказать ему всё, что держала в себе.       — Я не хочу учиться в музыкальной школе, поэтому так поступила.       — Что? — недоумевая, спросил отец.       — Лилит, ты, наверное... — не веря всему слышанному, вступил брат.       — Не хочу заниматься академическим вокалом, не хочу петь, этого ты хочешь, а не я, — обращаясь к отцу, произнесла я.       — Думаю, в нашей семье должен быть один известный академический исполнитель. Я очень долго к этому стремился, — будто сдерживая свою агрессию, выговорил на одном дыхании Филипп.       — Это не значит, что я могу им быть! Ты хоть раз спросил, чего хочу я? Лучше умереть, чем петь на сцене! С меня хватит. Ненавижу школу и пение. И этот дом я тоже ненавижу! Задыхаюсь, меня это убивает! — уже крича и не сдерживая своих слёз, продолжала я.       — А чем же тогда ты хочешь заниматься, доченька? — будто давая нам выбор, спросил отец.       — Отправь нас с Луи в Стохесс, — смотря исподлобья, проговорила я.       — В Стохесс? Хочешь учится в Стохессе? Разве для нас это не слишком ддительная разлука? Иногда нам нужно проводить время вместе, — со вздохом сказал отец и потянул меня за руку к чёрному выходу.       Не успев пройти и десяти шагов он оказался остановлен голосом Луи.       — Папа, это я виноват. Мне следовало присматривать за Лилит. Я поговорю с ней, этого больше не повторится, пожалуйста! — отчаянно прокричал он.       Я видела, как глаза Луи наполнились страхом за меня. Они выпучились, зрачки сильно увеличились, а его руки вцепились в плечи отца в попытке остановить.       — М-м, сколько шума. Ты ведь знаешь, я не люблю, когда мужчина хнычет и упрашивает, — сказал отец.       — Я заставлю её передумать, пожалуйста, — приложив руку к груди в знак обещания, проговорил Луи, но в тот же миг ему прилетела пощёчина от отца. Настолько сильная, что отпечаток ладони остался на лице, а его отбросило на ближайший стул. Откинув мою руку в сторону, отец продолжал.       — Я тебя предупреждал, ненавижу скулёж! Забыл, что нужно подчиняться моим правилам? Ты знаешь, какое наказание за неподчинение!       — Ты обещал не бить её! Если хочешь, ударь меня, — в гневе завопил Луи.       — Раз ты того хочешь, так и сделаю. Твоя сестра оступилась, и будет здорово, если брат за неё расплатится.       После слов, сказанных отцом, я вцепилась в его руку и закричала:       — Нет, папа! Папа, прости!       — Луи, Луи, извинись, — отбросив меня в сторону, отец потащил его к выходу, пока я тщетно пыталась его отговорить. Я побежала за Луи, но прямо перед моим лицом отец захлопнул дверь, закрыв её на замок.       Стуча по гладкой деревянной поверхности, я без остановки спрашивала, в порядке ли Луи, зная, что он меня не слышал и не мог ответить.       — Папа, прости меня, пожалуйста. Прошу, прекрати, хватит! — сидя на коленях и задыхаясь от собственных слёз, я умоляла так, словно он способен был остановиться. От безысходности я взяла первый попавшийся стул и подняла его в воздух, начиная колотить им дверь, но моей силы не хватало, чтобы разбить её. Я продолжала бить и бить, но та не поддавалась. Так продолжалось почти четверть часа, пока дверь наконец не открылась, и я не увидела Луи, который хромал и едва мог нормально передвигаться. Схватив его подмышку, я поспешила удалиться от отца, окинув его злобным взглядом. Мать остановила нас возле учебного зала.       — Что случилось? Почему так долго? В чем дело, Луи ? Ты болен? — от этих слов мне стало противно на неё смотреть. Что случилось? То есть она не слышала мои крики и мольбы? Каждый раз она уходила, будто не понимала, что отец с нами собирался делать.       — Где ты была? Всегда уходишь так вовремя, — не выдерживая этой фальш, огрызнулась я.       — Разве тебе есть до нас дело? — добавил Луи.       — Дай пройти, — толкнув её в плечо, мы продолжили путь до комнаты Луи.

***

      Сидя на диване, я рассматривала оставленные на коже Луи раны, что нанесены толстым кнутом. С помощью всегда лежавшей плод диваном аптечки я обработала его спину смоченной спиртом ватой. Кровь продолжала сочиться маленькими струйками из борозд, и я нанесла лечебную мазь.       — Сильно болит? — взволнованно спросила я.       — Нет, не переживай, — на выдохе ответил Луи.       — Знаешь, кроме тебя, у меня никого нет. Ты — единственный на моей стороне, — произнесла я, утирая слёзы с щёк.       Брат повернулся и посмотрел мне в глаза.       — Я буду защищать тебя. Не позволю никому обидеть.       Не выдерживая, я потянулась к нему за объятием и прижалась к его груди, уже не сдерживая слёз. Мы просидели в объятиях друг друга около пятнадцати минут, не заметив, как погрузились в сон.