Больно.

Шерлоку больно. Больно понимать что он никогда не сможет засыпать в его объятиях, больно осознавать что он никогда не сможет крепко и чувственно поцеловать его, больно воспринимать то, что он, даже не задумывался о том, что бы быть вместе с ним. Больно думать о том, что он никогда не сможет быть с ним. Больно, больно, больно. Думать не хочется ни о чем, алкоголь не помог заглушить боль и отвлечься от пожирающих изнутри мыслей, наоборот, стало только хуже. Ему хочется забыть обо всем, стереть все воспоминания, не думать и не знать его. Он не раз проклинал себя за то что пошел на тот чертов Ноев Ковчег, то что познакомился с ним, с его спасением и погибелью. Все, что он мог делать сейчас, это сидеть в ливень на скамейке и смотреть на небо, красивое и звездное, пытаясь отогнать куда подальше мысли о нем. Тело было ватным от алкоголя, двигаться не хотелось. Голова болела, виски пульсировали, ливень и мокрая одежда раздражали, мысли о нем давили роем, пожирали и хотели окончательно прикончить Холмса. –Черт бы тебя побрал, Уильям..– Он произнес это так тихо, что мог слышать только он сам. Он сам прекрасно понимал что во всем виноват именно он. Что Шерлок ни в коем случае не должен был позволить зародиться горестным, неправильным и таким больным чувствам в груди. Глаза намокли, стало только хуже. –Почему именно ты.. Почему же все так, а..– он горестно, болезненно простонал и закрыл лицо руками не желая ничего видеть и слышать, не желая ни о чем думать, а уж тем более о нем. Холмс потирал уставшие веки, виски и голова болели только сильнее не давая уже и так пьяной голове хотя бы немного времени на раздумия. Он не знал что ему делать. Ему было плохо, он не знал куда себя деть. С жильем, у него проблем, конечно, не было, но идти туда он не хотел. Даже если бы и хотел, если бы и пошел, то что он бы там делал? Играл на скрипке и курил сигареты чей дым уж точно бы принимал его такие желанные, но запрещенные фигуру и черты лица? Нет, Шерлок не выдержит этого, он не сможет не думать о нем дома. Да он не сможет не думать о нем везде где только окажется. О Уильяме, черт бы его побрал, Джеймсе Мориарти. Шерлок сам и не понял как и когда он встал со скамьи, как ноги путались но шли и не думали останавливаться, он не думал что на улице уже глубокая ночь, как мокрая от ливня одежда неприятно прилипала к телу, как голова болела и он не мог думать ни о чем, кроме как этих красных, но до невозможности прекрасных глаз. Холмс сам не понял как стоял перед такими знакомыми, но одновременно такими чужими воротами. Где то в черепной коробке кричали остатки здравого смысла и рассудка, кричали они о том, что Шерлок сделал все зря, все неправильно, что сам Холмс неправильный и ненормальный, но эти крики он не слышал, он был слишком подавлен и пьян чтобы слушать что то такое. У ворот он не увидел ни стражи, ни единого намека на какую-то охрану и других прислуг. И Шерлок, хоть и пьян, хоть и практически лишился рассудка от алкоголя, проходит без проблем. Он шатается, ноги не слушаются и путаются, голова, кажется, начала болеть еще сильнее и скоро взорвется, но Холмсу наплевать. Он идет к двери в дом. Уверенно, без каких либо сомнений. Однако стоило ему подойти к двери, он застыл с протянутой рукой у красивой и изящной дверной ручки. Он не знал правильно ли он все делает. Вся уверенность и решимость испарилась в один миг, осталась только пустота в голове и осознание того, что Льюис может не спать, что Уильям может спать и видеть уже пятый сон, окончательно прикончили его. Он не знал что делать. До того момента как услышал такой любимый голос. –Шерлок, я ведь знаю что ты там, проходи в дом.– И он заходит. Глубоко вдыхает, шатается и пытается сфокусировать взгляд на нем, на его ангеле и демоне который сидел у камина в кресле, в красивом, изящном и таком подходящем ему халате белого цвета. Холмс, кажется, перестал дышать от этой картины. Уильям слишком красив. То, как красиво сидел Уильям закинув ногу на ногу, то как же прекрасен он был в этом халате, то как его красивые, до безумия прекрасные глаза красного цвета смотрели на огонь в камине и сами начинали гореть. Все, все было так прекрасно что и словами нельзя описать. Шерлок шатается, но все таки подходит к еще одному креслу у камина и валится на него. Одежда все ещё была мокрой, неприятной, мерзкой и холодной, и, кажется, кресло он тоже намочил. Он откровенно пялится на Мориарти не в силах отвести взгляд, и ведь он даже не пытается, знает, что не сможет. Ему больно смотреть на Джеймса, больно понимать что он не сможет каждый день обнимать его крепко-крепко, ему больно понимать что он сможет только смотреть на него. Рассудок окончательно покидает его. Он не отдает отчета своим действиям, и, определенно, он будет жалеть об этом. Но не сейчас. Не сейчас когда он прижимается своими губами к губам напротив. Нежно, чувственно и аккуратно, не грязно и не развратно. Он отстраняется от губ с огорченным выдохом и целует щеки, шею, плечи, ключицы, все, до чего он может дотянуться. Он знает, что Мориарти возненавидет его, знает, что потом будет жалеть об этом и принимать новую дозу опиума, но сейчас это не важно. Сейчас это его не волнует. Сейчас есть только грудь Уильяма в которую Холмс уткнулся носом и тихо, тихо скулит и бурчит себе под нос несвязно. "Лиам, Лиам, Лиам, Лиам.." Горькое и больное. "Что же ты со мной делаешь? Я ведь не знаю как мне быть.." Протирается щекой о его грудь и продолжает шептать. "Пощади, умоляю.. Я же так не смогу.." И совсем тихое, такое жалкое, с всхлипом. "Я люблю тебя, Уильям.." А потом все как в тумане. Он не знает что спит на его коленях, он не знает что именно он сейчас гладит его по волосам и тихо хнычет, он не знает что это все взаимно. И он не знает что в тот вечер он совсем тихо прошептал ему на ухо "Я так люблю тебя.." и поцеловал в лоб с тихим всхлипом. Он не знает, такое бывает. Бывает что люди влюбляются не в тех в кого надо, что люди влюбляются в тех, кого должны ненавидеть и из за этого страдают. Такое бывает. И эту боль нельзя будет унять ничем.