Нищая

Когда он позвал её, Эва ощутила нечто вроде облегчения. Несмелое ожидание встречи засело где-то в грудной клетке, и, как ни пыталась, выскрести, выскоблить его оттуда Эвтида не смогла. Ливий подкупал её тем, что среди охотников и эпистатовых подручных он был таким же, как она. Чужим для них всех. Всем улыбался, но держался особняком. Он напоминал ей об Исмане, и сходства, заметные ей одной, заведомо располагали к этому явно непростому лекарю. Это раздражает Эву. Раздражает, что этот проклятый город — этот проклятый Амен — сделал её такой падкой на обыкновенную вежливость. Они заставили её, словно нищую — корки хлеба, хватать крохи человечного отношения и быть за это благодарной. Её раздражает, что Ливий, напротив, мил и добр к ней. Эва сопротивляется тому, чтобы лететь на свет его улыбки — пусть он не улыбается ей так, пусть не смотрит своими по-кошачьи жёлтыми глазами хитро и открыто одновременно, и, ради всего святого, пусть Ливий перестанет помогать ей. Пусть оттолкнет. Чтобы Эвтида возненавидела Фивы полностью, заслуженно. Ей не нужны корни и лишний груз. В мыслях стоит глупый вопрос: отсутствие привязанностей — это свобода или одиночество? Эву раздражает, что ответа у неё нет. И, наконец, раздражает то, что она стоит перед жилищем Ливия вот уже пару минут и ищет поводы не входить. Или ищет причины остаться? Эва с тихим рычанием дёргает плечами, сбрасывая с себя накатившую злость и эти неразумные мысли. Словно ей не о чем больше беспокоиться. «Если решилась — делай, промедления — привилегия Богов». Она находит в себе силы поднять руку и постучать в дверь, но смешливый голос предупреждает это движение и заставляет замереть. — Неужто молилась перед входом? Эва замечает его силуэт за тонким ситцем в окне. Сверкает глазами, опершись о стену бедром, руки сложены. Поза расслабленная, улыбка довольная. Эвтида кривится и прикидывает, как долго он наблюдает за её смехотворными метаниями. Проклятье! — Молилась, чтобы эпистат снова не поймал ночью в такой сомнительной ситуации. Её голос шершавыми песчинками перекатывается в тишине. Ночь безлунная и тёмная, такая, какие её приучил любить наставник. Когда сама Нут укрывает во мраке свое бестолковое дитя, бродить в поздний час становится спокойнее. Когда Ливий открывает дверь своего дома перед ночной гостьей, напряжение покидает Эвтиду. Её плечи опускаются, выразительные брови разглаживаются, из груди вырывается усталый вздох. Спокойствие — вот, что Ливий дарит Эве. Вот, чего ей так не хватает в этой новой жизни. Вот, ради чего она здесь. Послушать его мягкий голос, обменяться словесными тычками без намерения бить на поражение. Без необходимости бояться и защищаться. Стоит признаться хотя бы самой себе: Эва сбегает от одиночества в безликой комнате, от холода простыней, липнущих к её телу в предрассветный час, от кошмаров прошлого, собственных оживших чудищ. Их бездонные пасти растворяются в тонком огоньке свечи, что зажёг Ливий. Нищая попрошайка хватает протянутую милостыню. — «Снова»? На его приподнятую бровь Эва лишь криво улыбается. Ливий отступает в сторону, пропуская её внутрь. На нем свежие одежды, влажные ореховые волосы в беспорядке зачесаны назад — одна из редких капель срывается на руку Эвы, когда та проходит мимо. Вода медленно сползает вниз, мокрую дорожку обдувает сквозняк, а Эвтида покрывается гусиной кожей. Рядом с Ливием пахнет мылом и травами. Его личный запах — удивительное сочетание чистоты и парфюма. И как только не пропитался горечью своих лекарственных отваров? Как в эпицентре чёрной заразы сохраняет эту нежность и глубину взгляда, как студеные египетские ночи не остудили тепла ладоней? «Как же живётся тебе, лучший из лучших?» Замечает, что пальцы его испачканы тушью, под янтаревыми глазами залегли неглубокие тени, на столе десятки папирусов дрожат под натиском сквозняка. «Надо думать, несладко. Дорого платишь, ночами не спишь. Позвал — не справляешься настолько, что помощь неумехи пригодиться может? Или в компании неумехи не так уныло работать?» Эва прикусывает язык до сладкого вкуса крови. Довольно вопросов. «Феоноя тоже ночью тебе помогала? Помогала...» Она в ужасе расширяет глаза, не ожидая от себя такого дурного вопроса. Лишилась рассудка, сбрендила, чокнулась. Красный песок в голове вместо разума пересыпается! Старательно отворачивается от крепкой груди Ливия, от его блестящей бронзовой кожи и перекатывающихся под ней тугих мышц. С волос стекает вода. Вода ползёт по его позвоночнику издевательски неторопливо, и Эва проводит её взглядом... Незримый Бог, какая муха её ужалила? Ливий толкует взвинченность Эвтиды по-своему, старается развеять её неловкость разговором. — Хочу, чтобы знала, — Эва напряжённо вслушивается в слова мужчины, гадая, пропустила ли что-то из них, пока о подобных бреднях думала. — ничего «сомнительного», — передразнивает её. — в пребывании здесь ночью нет. — Н-да? — мычит почти отстраненно, выискивая, куда бы ей примоститься. Ливий усаживается за стол и зовет за собой. — Это практически храм науки, Эвтида, — прозвучавшее строго полное имя он смягчает улыбкой, обозначая шутку. Эва вникает в диалог, ухмыляясь в открытую. Волнение оставляет её. — Главное, чтобы не храм любви. Прозорливый Верховный эпистат принял меня за жрицу одного из таких. В том, чтобы предавать безупречную личность Амена огню неуважения и пламени издёвок, есть что-то сближающее и умиротворяющее. Да покарает её помеченный Эннеадой, да растерзают крокодилы её нечистивую плоть, да исчезнет её грешная душа в пасти ужасной Амт. Но Ливий смеётся. Смеётся и Эва, а значит, они двое свободны от боголепного роптания. Эва присаживается рядом — их бедра едва соприкасаются, но её платье слишком тонкое, а он — слишком тёплый, чтобы игнорировать это, — и погружается в предоставленную Ливием работу.

𓆄 𓆄 𓆄

Ночь тлеет медленней, чем свечи на столе. Ливий убирает кривой огарок, и Эве — сонной, уставшей — видится особое искусство в том, как из под его пальцев срывается новый огонёк. Он смягчает тени, Эва кожей ощущает, как меняется атмосфера. В конце концов, они могут позволить себе отдохнуть. Ливий объяснил, почему позвал. Почему ночью и почему её: все, что вообразила себе — глупость. — Других писарей совсем не знаю для такой просьбы — днем нет времени на личные дела, вершить всякое под покровом ночи не хотел принуждать. Лекарь открыто издевается, на деле «всякое» оказалось письмом под диктовку. Он переводил греческие тексты, а Эва сосредоточенно стенографировала его тихий голос, различая иностранный акцент. Ей — практика, ему — материал. Ей — смущение, ему — забава. — А меня хотел? Принуждать вершить всякое, — дерзость в её словах там и остаётся. Эва сознаёт, что кладёт голову в львиную пасть. Язык её — враг её. — Хотел. Но не принуждать. Нет сил поднять взгляд, отодвинуться, пошевелиться. Замерла — ослепленный трусливый заяц. Их дыхание смешивается, в нем сладость выпитой на двоих плошки вина. Эва решает, что этого все равно достаточно, чтобы развязать ей язык. Ливий не переступает черту. Сверху вниз смотрит на изогнутые тени от длинных опущенных ресниц, улыбается (не может не улыбаться) её пересохшим губам, наверняка сохранившим виноградную терпкость, нежно-розовым щекам и подрагивающим пальцам. От дыхания Ливия дрожат волосы Эвы. Она, кажется, не дышит вовсе. Всё, что он позволяет себе — подцепить лохматую прядь и невесомо, не касаясь кожи, заправить в причёску. Он почти поверил её томному вопросу, почти поддался обольстительному блеску глаз, почти. Но ему, к сожалению, больше приглянулась та, которая бубнит себе под нос перед его домом, которая кусает губу, когда старательно пишет искривленные иероглифы, которая беззастенчиво глумится над Аменом и трусливо-осмотрительно отступает. Взбалмошная, несуразная девочка. Если Эва сейчас взглянет на него, то опять сотворит какую-нибудь глупость. Словно сама его Ка вынуждает её от случая к случаю ляпнуть что-то эдакое, за что потом придётся отвечать... ей по-детски хочется болтать вздор и оставаться в стороне от последствий. Видит спасение в одном из свитков, хватает со стола наугад. Ливий, наблюдая за скрупулёзно вникающим в греческие символы лицом, честно сдерживает смех минуту, потом вторую, потом все-таки отворачивается и давит его в кулаке. Эва для себя что-то решает. Её вопрос ребром повисает в загустевшем воздухе: — Ты скучаешь по дому? Застала врасплох. Ливий гадает, что у неё на уме, этой загадочной переменчивой египтянки. Ощущает желание разгадать и понять, прикормить монстров, что скрывает в душе. — Так вышло, что здесь я нужнее. Если могу спасти жизни, то тоска по родине — честная плата за такой подвиг. Ливия выдают глаза: цвета полуденного македонского солнца, их затягивает серая печаль вопреки растянутым в улыбке губам. Эва понимает, что долг для него превыше всего — он готов платить эту цену. Готов дышать сухим горячим воздухом, словно песком; на многие мили не видеть ни клочка привычной зелени, обедать и делить кров с предвзятыми чужаками. Это восхищает и подкупает. Благородный, альтруистичный. Лучший из лучших. — Не нужно тебе быть героем, — вырывается честно и тихо. — Почему так считаешь? — Герои погибают ради своих подвигов. Будь лучше скромным лекарем, а летопись свою я приукрашу, — Эва прячет серьёзность просьбы за льстивой улыбкой. Они оставили работу и провожают догорающую ночь. Не думает сейчас о том, что ненастоящий писарь, фальшивый: на секунду хочет, чтобы все действительно было так просто. Устала от своей тайны, от вечного страха попасться, от клейма виновной. Устала от Фив, что испытывают на прочность. Эва тоскует по беззаботности прежней жизни, когда сохранение своего секрета адреналином щекотало нервы, а не являлось ежедневной борьбой за выживание. Побегом от охотничьего пса с белёсым загривком. Эва на мгновение позволяет себе оставить стремления к влиятельности и безбедной жизни. Прямо сейчас ей хочется остаться в полумраке лекарского дома, вдыхать терпкий запах курящихся трав и искать аромата малины с шафраном. За его пределами мир снова жесток и холоден. Эве хочется быть летописцем, а не загнанной дичью. Её жизнь катится в Исфет... Смех Ливия бархатом ложится на слух и отвлекает от тяжких дум. Этот звук Эве нравится. — Милая-милая Эва. С такими иероглифами её будет тяжело приукрасить, — Ливий заранее вскидывает ладони для шутливой защиты, а Эва подыгрывает, насупившись и оскорблённо сморщив нос. — И ты туда же! Вот напишу про тебя гадость своей индюшачьей лапкой. «Ливий Пеллийский, спаситель Египта, герой греков и египтян... — Эва загибает тонкие пальцы в перечислении с напускной серьёзностью, совершая драматичную паузу, чем пользуется Ливий: — Пока что на гадости не слишком похоже. —...был беззубым и сморщенным негодяем». — Негодяем! — его смешит подобранное слово, Эва и сама улыбается произнесённым глупостям. — О, Боги, Эвтида, в тебе коварство Геры с обидчивостью ребёнка встретились. Вообще-то, пишешь ты неплохо. Медленно, но не так ужасно, как я успел вообразить. — Так-то лучше, — она удовлетворённо кивает, а Ливий думает, что беззаботная улыбка красит её лицо, подсвечивает его. Редко удаётся застать такую. — А болтовню про уродливые папирусы оставь эпистату, он любит это... в Исфет эпистата, кто такая Гера? Её голос бодр и любопытен, но каким лекарем был бы Ливий, если бы не различил усталость в уголках прищуренных глаз? Он поднимается на ноги и протягивает раскрытую ладонь. Эва хватается за неё без промедления, без раздумий. — Хитрейшая из богинь. Ливий дарит Эве многозначительную улыбку, провожает к постели и скрывается в тенях другой комнаты. Она неловко мнется рядом, бросая взгляды на безупречные простыни. Незримый Бог, жизнь перестанет играть с ней шутки?.. Щеки обдает жаром, когда Эвтида присаживается на самый краешек. Пальцы находят успокоение, разглаживая молочные складки. Ливий застает её с прямой, точно палка, спиной, мечущимся взглядом и искусанными губами. Опять разволновалась. Вкладывает в руки тёплую чашку, на поверхности которой плавает ароматный лист, накидывает на плечи её что-то согревающее и бесформенное. Не требует ничего, напротив, должным себя чувствует. Эва прикладывается губами к чаю, долго вдыхает его травянистый запах. Зябко ежится. Лишь сильнее ощущает свое звенящее одиночество. Черномаги одиноки. Они не могут разделить это несчастье даже друг с другом: никто не станет приносить сопернику отвар, усыпляющий его тревоги. Никто не согреет. Это бремя — плата за магию. Честная или нет, Эва не знает. Знает только то, что платить нужно всегда и за все. Жизнь научила её. А если нечем платить?.. Но жизнь не учила, что близость и нежность могут быть бескорыстными. Что заботятся вопреки всему миру, а не за что-то. Что таким, как она — тем, у кого ничего нет за душой, кроме тайн и потерь — тоже достаётся тепло. Возможно, Ливий оказался более толковым учителем, чем жестокие уроки судьбы. Эва смотрит на него прямо и без выражения, но с осознанием чего-то большего. — Какие они — твои Боги? — Наверное, такие же, как и твои: глухие к молитвам тех, кто в них нуждается. Эва выдыхает ухмылку в чашку, обдумывая слова, приходит к выводу, что Ливий — опасный собеседник, но только не сейчас. Тепло его взгляда пронизывает до кончиков покалывающих пальцев. Глаза слипаются — сколько она не спала с этими Сетовыми кошмарами? — под веки словно швырнули пригоршню песка. Ей так осточертел вездесущий песок... — Ложись без угрызения совести (если она у тебя имеется), милая Эва. В благодарность за помощь я расскажу об одном из своих Богов, — голос Ливия обволакивает лаской. Она, разморенная всеми благами уюта, лишенная родительских сказок на ночь, не противится. — В безрадостном загробном царстве, среди многих ужасающих чудищ можно найти вечно прекрасного крылатого юношу. Крылья его, сильные и бесшумные, преодолевают скорбные дожди и могильно-черные облака. Каждую ночь неслышно является великий Бог к смертным: одна рука его держит сонный цветок, алый, как сама кровь; другая — изогнутый серебряный рог, из него рекой льётся маковое молоко... — Какое? — не открывая глаз, спрашивает Эвтида. Ливий, надо признать, для учёного господина подозрительно хорош в красноречии. — Молоко из цветков мака, снотворный напиток, — она может различить в интонациях терпеливую улыбку взрослого, разъясняющего прописные истины. — Оно сладкое? — шезму невольно вспоминает ибоговую настойку и хмурится. По звучанию названия уверяется, почти чувствует на кончике языка неизвестный вкус и саму себя убеждает в отсутствии сходств с ибогой. — Возможно, — Эва верит его словам и больше не прерывает Ливия. — Нежно закрывает Бог сновидений своими шелковыми крыльями глаза людей, смыкает крепко их веки, даруя сладкий сон, — вкрадчивый голос лекаря раздаётся где-то поблизости. Движение воздуха возле лица Эвтиды. — Никто не в силах противиться его тихому могуществу: засыпают люди, Боги, и сам властитель Олимпа прячет грозный взгляд. Заслуженно ли отмеряет крылатый Бог свои дары? Одному покажет счастливое пророчество, другого мучает ночами, терзает и гнетёт. Может навязать лживую сказку, и несчастная душа навсегда заплутает в иллюзии. Но кто сказал, что даже самые прекрасные Боги не жестоки? Эва не отвечает, убаюканная рассказом, сморенная усталостью. Есть что-то безгранично доверительное, близкое в том, чтобы видеть, как она спит. Её безмятежное лицо выглядит юным без хмурого, отяжеленного заботами и бедами, взгляда. Фигура — песочные часы, в них самый дикий, самый жаркий песок, что Ливий встречал. Целая песчаная буря, нашедшая приют на его кровати. Тревоги, наконец, оставили её. Ливий, следуя неясному импульсу, бережно убирает с ресниц прядь волос. Задерживает пальцы на впалой щеке, изучает её черты и линии. Настрадалась, измучилась в Фивах. Но она спит, и во сне её нет этих тягот. Дар или проклятье заморского Бога — ей видится её простая жизнь, наполненная богатством радости и тепла. Чувствует, как кто-то перебирает её волосы пальцами, предназначенными для хирургии или искусства. Больше не одинокая. — Пусть никто не потревожит твоего сна, милая госпожа. Этой ночью и всеми следующими.