Жди меня, когда небо окрасится в розовый

Мне часто снится один человек. Одно и то же место. Одна и та же ситуация. На улице зима: морозный ветер щиплет кожу, тёплый пар выходит изо рта и хаотически клубится в воздухе, мгновенно растворяясь; небо окрашено в розовый, на нём словно застыли продолговатые облака, время близится к сумеркам; и я, совсем ещё молодой, стою где-то в парке, рядом с большим деревом, обвешенным гирляндами, гляжу на юную пигалицу лет пятнадцати. Милая девушка. Волнистые волосы облачного оттенка розового, плавно развевающиеся на ветру; фарфоровая кожа с румянцем на щеках; гладкий, чуть ли не сияющий лоб, без единого пубертатного изъяна; тонкие брови, по форме напоминающие крылья ласточки, — и под ними большие, ненаглядные бархатистые глаза янтарного цвета, в оправе тёмных густых ресниц, упорно вцепившиеся в меня. — Рэй! — она потянула меня за рукав пальто. — Вот бы можно было дотянуться до этого неба… Взлететь, устремиться к нему! Было бы здорово, а? Мне раньше казалось, что таких людей не бывает. Но стоило повстречать эту чаровницу, как все сомнения отпали тут же — мир заиграл новыми красками, моя любовь покорила и его, и её. — Да, — улыбнулся я в ответ, в глазах затеплилась скромная радость. — Сегодня потрясная погода! — и сделал глубокий вдох. В воздухе разносился характерный поре запах: свежий и несказанно приятный. Наслаждение. — А давай пообещаем друг другу отмечать каждую нашу годовщину в этом месте? — неожиданно предложила она. — Прямо тут? — я оглядел округу. — Да! Ровно год назад мы с тобой познакомились. И впервые погуляли вместе… тут мы тоже были! И небо было точно таким же — розовым и холодным. — Никогда бы не подумал, что розовый будет у меня ассоциироваться с чем-то холодным. Хех. Она хохотнула, после чего вновь уставилась на меня любопытными глазами, выжигающими во мне всё ради ответа. — Эх, почему бы и нет? Чудесный парк. Как и ты, впрочем. Возлюбленная улыбнулась и обняла меня. — Как хорошо, как хорошо-то! — она воззрела в необъятные небеса, что постепенно темнели и были готовы с минуту на минуту обратить город в сумерки. Я повторил за ней. — Интересно, а в следующем году небо будет таким же? — Не знаю. Хотелось бы, чтобы оно оставалось таким каждый год. Это ведь особенный день. — Конечно! И небо будет таким каждый год, я тебе обещаю — моё скромное обещание в обмен на твоё «Я люблю тебя!», хи-хи. Мои губы тотчас же нежно скинули: — Я люблю тебя, Мирай. Безбожная красавица с не менее восхитительным именем! — Завидуешь, м? — с игривостью в голосе, не без доброй ухмылки спросила она. — Нет, с чего бы? У меня тоже ничего такое имечко! — отпарировал я. — Ха-ха, тоже верно! Слушай, пока солнце не село до конца, давай прогуляемся до моста? — До моста? — дерзость эдакого вызова поразила меня. — Он в миле отсюда, мы не успеем. — Чушь! Чушь, милый мой! Побежали, ну же! — и она рванула к цели, а мне ничего не оставалось, кроме как поспешить за ней. На этом мой сон прерывается и возобновляется только тогда, когда мы уже стоим на мосту и взираем вслед догорающему рубиновому диску. Взгляды наши — такие ветреные, такие свежие и полные красоты юности. Ветер завывает, нещадно кусая кожу, а нам все равно. Мы держимся за руки, но глядим не друг на друга. Пока что. Нашим душам нужно уразуметь всю волшебную прелесть и великолепие момента. И только после этого мы сможем прийти в себя. И когда подходит время, Мирай поворачивается ко мне, по щекам её скатываются тёпленькие слезы, однако губы, хоть и подрагивая, держат улыбку. — Я так счастлива! — говорит она, после чего сон обрывается, и я возвращаюсь в настоящее. Возвращаюсь в реальность, в которой больше нет Мирай. Этот сон неотвязно преследует меня — снится, как минимум, раз пять на неделе, невзирая на то, что с момента нашего расставания минуло три года. Это случилось так быстро и так… невероятно. До сих пор это не отпускает, до сих пор я нахожу себя влюбленным в человека, которого больше не существует. Мирай Прайс я впервые встретил около четырёх лет назад, в парикмахерской при своём доме. Она была дочерью прилежной женщины, что ловко подстригала меня каждые три месяца. В то время Мирай была ученицей средней школы Áллахэй, и в день моей стрижки у неё раньше закончились занятия, поэтому она, по своему обыкновению, пришла навестить мать после школы. И её присутствие слегка удивило меня. Точнее, не само присутствие, а она сама удивила, даже зацепила. Слегка нездоровая белизна её упругой чистой кожи, робкий птенячий взгляд, цвет бесподобных волос и хрупкая фигурка сразу напрочь закрепились в памяти. К счастью или нет, задержалась она в гостях у парикмахера ненадолго. Посидела минут десять с моего прихода и ушла домой, который, как оказалось, находился в здании напротив. Узнал я об этом во время небольшого диалога с её матерью, что завязал из-за некоего интереса. — А это ваша дочь была, да? — спрашиваю я, не успела пройти и минута с момента ухода Мирай. — Да-да, — отвечает мне миссис Прайс, ровняя стрижку. — Правда, чудесная девочка? — К-конечно, — согласился я, четко обрисовав черты её у себя в мозгу. Вообще, лица людей запоминать у меня получается хорошо. — А как её зовут? — Мирай, — она расплылась в теплой улыбке, будто вспомнила что-то очень яркое и прекрасное из ранней жизни. — Моё золотце. Ей всего четырнадцать, а уже такая красавица! Учится, кстати, в той же школе, где и ты когда-то учился. — Аллахэй, что ли? — Да. — Я окончил её год назад… — вспоминал я, осознавая разницу в два года. — А вы, получается, недалеко живёте? — Да в соседнем доме. Удобно, на самом деле. Буквально дорогу перешёл — и уже на работе. — Так вы все это время скрывали, что мы почти соседи? — Ну, не скрывала. Ты не спрашивал. — Хе, и вправду. А ведь мы знакомы уже три года… Как только я переехал в этот город в возрасте тринадцати, так всегда стригся у миссис Прайс. Каждые три месяца. И только спустя три года я узнал: у неё есть дочь и живёт в паре шагов от меня. Вот уж откровение, так откровение! — И все эти годы ты ни разу не менял свой стиль, — укоризненно сказала она. — Может, уже поменяешь? Мне, если честно, уже наскучило стричь тебя одинаково, ей-богу! За всё время нашего знакомства мы стали практически как тётя и племянник. Разумеется, встречались не только в парикмахерской. Частенько пересекались в одном и том же магазине, переходили через одну и ту же улицу, и силуэт её частенько мелькал в окнах из средней школы Аллахэй, когда я там еще учился. И как мне до сих пор не пришло в голову, что она живёт совсем рядом? В любом случае, отношения наши были довольно близки, можно сказать, мы были друзьями. И поэтому она вполне могла себе позволить какие-либо уколы в мой адрес, а я, в свою очередь, — в её. — А мне наскучил один и тот же интерьер у вас. Может, уже поменяете, сделаете ремонт, там, м? — я дурацки осклабился и хохотнул. — Были бы деньги и время, знаешь… — парировала она. — Ну ладно, я планирую изменить стиль ближе к весне. — Да ну? И что же ты выберешь? — Посмотрим, у меня есть журналы отца, где всё расписано про стрижки. Выберу себе по вкусу и покажу вам. — Жду не дождусь, Рэй. Надеюсь, вкус у тебя хороший. — Ну, видно будет. Хочу себе что-нибудь с удлинёнными волосами попробовать. — Так это значит, ждать тебя мне не стоит ещё месяцев пять? — она огорченно пригляделась к моей почти достриженной голове. Я тоже всмотрелся и прикинул примерный срок. — А то и все шесть или семь, — мои глаза тотчас же заприметили понурый взгляд миссис Прайс, и я решил её подбодрить. — Не волнуйтесь, видеться мы все равно будем. Тем более, я узнал ваш адрес. Можете звать в гости! — Неплохая идея, слушай. Как раз с Мирай познакомишься. Она девочка у нас не самая общительная, но и не замкнутая, поэтому общий язык найти можно. Ей не помешает ещё один друг. — и она снова тепло улыбнулась. Очень сильно любит свою дочь, аж сияет вся при одном только упоминании о ней. — Хотелось бы. Может, получится запросто сойтись. Нельзя упустить возможность подружиться с такой очаровашкой!.. — А я даже и не против, — миссис Прайс уже закончила стрижку и начала было снимать с меня пеньюар. — Ты мальчик хороший, я это знаю. Потому и сама хочу, чтобы вы познакомились. Я помотал головой, дабы оценить выполненную работу. — И когда можно будет это устроить? — Приходи в субботу, к нам на обед. — В субботу… — на экране сознания я начал порывисто передвигаться по воображаемому календарю. — Это у нас, значит, четырнадцатое, да? — Верно. — Хорошо, — я покивал головой и встал с кресла. — У меня никаких планов нет. Загляну. — Вот и чудно. Мы будем ждать! — Предупредите Мирай, чтобы не испугалась, мало ли. — Обязательно. С тебя, кстати, двадцать долларов, дорогуша. — Сейчас… Я оплатил стрижку и откланялся с миссис Прайс, после чего поднялся к себе в квартиру, располагавшуюся двумя этажами выше. Скинул портфель, переоделся в домашнее, приготовил себе перекус и во время него думал о Мирай. «Такая красивая… волосы, как облако в вечерней дымке; фигурка хрупкая, как весенний лёд. Боже, когда это во мне поэт поселился?». Долго думать я так не мог, потому что не знал о ней ровным счётом ничего. Почти. Только адрес, школу и внешность. Все равно этого мало, чтобы зацикливаться на ней, будто бы влюбился. Нет уж. Нельзя меня так просто развести! «Вот познакомлюсь с ней поближе, тогда посмотрим» — заключил я и, после перекуса, принялся за домашку. Стоило мне сделать математику и потянуться в портфель за английским, в окне дома напротив мелькнула Мирай. Я заметил её на третьем этаже и стал наблюдать. Сначала она разговаривала с кем-то по телефону, возможно, с подругой. Ну, как разговаривала — скорее, слушала больше. Хоть мое зрение далеко не соколиное, однако видеть движение её губ не составляло труда. В один момент Мирай распахнула окно и выглянула на улицу, всеобъемлющим взглядом пробежалась по округе, а затем закрыла его. Судя по всему, проветривала комнату. Потом, через несколько минут, она положила трубку и сникла где-то в той части комнаты, куда мой вид из окна не позволяет смотреть. Я закончил с английским, биологией и химией. Оставалась только литература, но до неё мне дела не было. Я вяло собрал портфель и, положив его на привычное место, зевнул. На часах было всего девять. Рано ещё спать ложиться, подумал я и намерился было пойти на кухню, но вновь мимолетно взглянул в окно, где по счастливому стечению обстоятельств снова увидел Мирай. Она сидела за небольшим письменным столиком и писала что-то в какую-то книгу. Я решил, что это, возможно, её отрада, нечто вроде личного дневника. Ну, у многих в детстве или подростковом возрасте были такие, правда же? Сначала я глядел на юную красавицу с теплотой, однако потом, потеряв счёт времени, задумался и продолжил смотреть невидящим взглядом, вплоть до того, как Мирай закончила писать свои мемуары и скрылась в тени комнаты. Придя в себя, я глубоко вздохнул и отправился на кухню, чтобы приготовить ужин. Тогда родители мои уехали в командировку. И мать, и отец работают в одной конторе и им постоянно нужно куда-то ездить. Если кратко, они журналисты. Оба весьма успешны в своём деле. В то время их можно было бы увидеть в городе только спустя неделю. Уехали пару дней назад в Южную Дакоту, писать о каких-то там мистических ворах животных с ферм. Ничего шибко интересного. Бредятина та ещё, если честно. Но зато за эту бредятину платят и, как говорил отец, всяко лучше работы дворника или почтальона. Жить один я к тому моменту попривык. Готовить умею — пусть шведский стол и не накрою, однако себя удовлетворить чем-то легким вполне смогу. Дела по дому делать — а чего там вообще делать? Пропылесосить квартиру, протереть пыль везде, постирать одежду — к этому всему я приноровился ещё к годам двенадцати. Посему жизнь в одиночестве не приносит мне какого-либо дискомфорта. Да и к тому же, мама с папой постоянно оставляют мне карманные деньги — по пять сотен долларов каждый раз, когда уезжают. Этого хватает с лихвой. По сути, я живу так, как мечтает, наверное, каждый подросток: без предков и в комфорте, с умением позаботиться о себе, пусть и не без подарочных финансов. Просто какая-то сказка городская… После ужина я ещё посидел в интернете какое-то время, немного поиграл в любимый «Heavy Rain» и к полуночи начал клевать носом. Выключив компьютер, я направился к постели, но напоследок выглянул в окно и заприметил чуть ли не единственный горящий свет в доме напротив. Да, он исходил из комнаты Мирай. «Не спит, совёнок… — тихо проговорил я. — Ну-с, доброй ночи, Мирай Прайс» — и тело моё улеглось на кровати до утра. Следующий день был обозначен четвергом. Очередной учебный. Я, как обычно, нехотя встал в восемь, сделал весь повседневный утренний ритуал и отправился в школу. Учёба всегда обходила меня стороной. Я занимался так себе все школьные годы, и не особо-то заострял на этом внимание. Я был одним из тех, кто уже со звонком — вне класса. В отличие от Мирай. Она была превосходным примером для подражания, по мнению всех учителей. Всех, кроме учителя химии. Этот предмет не давался даже Мирай. Какой бы умницей она там ни была, химия бьёт ключом по затылку. Обо всем этом я узнал после нашего знакомства, которое произойдёт чуть позже. У меня была парочка друзей из класса. Одного зовут Гарри Фоксуэлл — бритый наголо и нездорово увлеченный периодом Эдо подросток, не отличающийся особой крепостью, и потому часто манкировавший уроки по болезни. Однако он очень даже хорош в боевых искусствах. Не раз уже демонстрировал свои навыки в борьбе и владении луком, а также железной трубой как мечом. У него очень горячая кровь, но слабое сердце, что порой внушало жалость. Я как-то был у него дома — так там все стены обвешены плакатами с самураями, ниндзя и Бог знает с кем еще — все вооружены до чертиков: от мечей дайсë с сюрикенами, до перкуссионных пистолетов начала девятнадцатого века. В общем, тип не без странностей. У него есть старший брат, о котором почти ничего неизвестно. Я видел его только на фотографиях в его доме, а сам он, со слов Гарри, там появлялся не часто, ввиду того, что давно съехал от родителей, открыв магазин оружия недалеко от центра города. Второй мой друг — пышущий здоровьем Адам Макфейн. Мой собрат по стрижке и увлечению играми жанров «интерактивное кино» и «графическая новелла». Мы схожи с ним в том, что ещё ни разу не прогуляли ни одного урока. Также мы оба обожаем «Кланнад» и как-то раз даже ходили на фан-сходку по этой игре. Веселое было время. В целом, эти двое достаточно интересные собеседники, хоть по ним и не скажешь. Могут и о чем-то высоком поговорить, могут и о дерьме. Славные ребята. В тот день я им рассказал о своей встрече в субботу, на что они попросили потом познакомить их с Мирай. Сначала я плевался от этой просьбы, но потом, тщательно подумав, согласился. Оставался всего-то какой-то денёк до роковой встречи. В полдень шестого дня второй недели года я уже стоял на пороге квартиры выводка Прайс. Позвонил в дверь, мне сразу же открыли и радушно встретили. — Мирай, знакомься, это мой друг и постоянный клиент — Рэймонд Хэмфри, — представила меня миссис Прайс. Я бросил в сторону Мирай умиротворенный взгляд, а она скромно улыбнулась в ответ. — Приятно познакомиться, — только и сказала. И, впервые услышав этот голос, эту короткую фразу, я сразу подумал: если ангелы и существуют, то они должны звучать так же. Потом, со временем, я только сильнее убеждался в этом. — Взаимно… мисс, — и я прошёл в гостиную. Квартира Прайсов источала какую-то сказочно-согревающую ауру. В одной только гостиной у них было всё белым-бело и — что сразу бросилось в глаза — занавески розового цвета, а за ними — выход на балкон. Живописные обои вокруг изображали плывущих по облакам лебедей, на которых падало что-то наподобие лепестков сакуры. Огромный телевизор, подвешенный кронштейном на стене, отражал лучи скромной стеклянной люстры. И, конечно же, батареи. Работали как надо, так что не было и уголка, где уличный ветер мог бы доставить хоть малейший дискомфорт. Я сел на мягкий чёрный диван у стены посередине комнаты. — Может, чаю? — предложила мать Мирай. Та, в свою очередь, пряталась где-то в коридоре. — Да, пожалуйста. — Сейчас принесу. Мне оставалось только расслабиться и ждать. Я оглядел комнату ещё раз и заметил над дверью прибитый крест. Потом посмотрел на вход в балкон и подле него различил пару маленьких икон. Семья-то, как оказалось, верующая. Но я не придал этому никакого значения, ведь, по сути, это мелочь. А вот то, что мелочью не являлось, наблюдало за моим присутствием из тени коридора. Я откинул голову на спинку дивана и спокойно проговорил: — Можешь не бояться меня, я старше всего на пару лет. Лицо Мирай помрачнело, и она вовсе куда-то сникла. «Такая стесняшка…», — подумал я, не поднимая головы. — Вот и твой чай, Рэй! — тишину гостиной грубо прервала миссис Прайс с обжигающей керамической чашкой в руках. — Чудно, — обрадовался я, выпрямив спину и приняв угощение. — Спасибо вам. — Да не за что! Тебе спасибо за визит. Можете с Мирай потом погулять. — Хорошая идея. Только сперва спросите её… — Нет, дорогуша, это сделаешь ты! — отрезала мать. — Будь мужчиной, в конце концов. — Хе-хе, ладно-ладно. Я приглашу её. — Вот и славно. Кстати, где она? — Я попытался с ней заговорить, и она убежала куда-то вправо по коридору. — Значит, в своей комнате, поняла. Не волнуйся, у неё всегда так с незнакомцами. Главное, выведи её на прогулку, а там она уже раскроется. И самое главное — не смей стесняться! Я понимающе покивал головой. — К чаю что-нибудь принести? — предложила миссис Прайс. — Я бы не отказался. Она кивнула и ушла на пару мгновений, а после принесла печений и конфет. Когда же прикончил всю эту сладкую кипу с чаем, я отнёс посуду на кухню, затем уверенно направился в комнату Мирай. Дверь была закрыта, я аккуратно постучался. — Кто там? — послышался невинный приглушенный голос изнутри. — Это тот, кто хочет с тобой познакомиться. Пойдём гулять, пигалица! — я не был стреляным воробьем в знакомствах, да и в общении в целом, поэтому импровизировал, как мог. — Как ты меня назвал?.. — невинность в голосе постепенно сменилась на легкое раздражение. — Пигалица, — беспристрастно ответил я. — Маленькая пташка. — Я не маленькая! — воспрянула Мирай. — Мне скоро пятнадцать. — Блинский блин… Ладно. Немаленькая, пойдём гулять. — А если я не хочу гулять? — Сегодня выходной, что значит «ты не хочешь гулять»? — Ну… — Хватит от меня отгораживаться, я просто хочу с тобой познакомиться! — я старался держать тембр в позитивных тональностях. И это работало. Спустя полминуты я все-таки получил положительный ответ. — Отлично! Тогда одевайся — и пойдём. Не успел я явиться в гости к семье Прайс, а уже вышел на улицу, прихватив с собой новую знакомую. Вот так удача, казалось бы. Да вот только она все ни в какую не хотела хоть как-то сближаться. Первые пять минут нашего моциона она то и дело шла с потупленным взглядом и изредка украдкой посматривала в мою сторону, но стоило мне случайно подцепить её на этом, так она сразу краснела и отворачивалась — дескать, осматривается. Долго так продолжаться не могло. В голову пришли строчки из некогда прочитанного романа Харуки Мураками: «Видимо, сердце прячется в твёрдой скорлупе, и расколоть её дано немногим». Мысленно я сказал, что справлюсь с этим, и, слушая песню моросящего ветра, таки обратился к пигалице: — Слушай, может, сходим в парк неподалёку? Там довольно красиво. — В Центральный районный? Ну, можно. Но сперва… — и она замолчала. Как будто губы её скрепило леденящим ветром. — Что — сперва? — Давай… давай поедим, я же не обедала совсем! — наконец изрекла она. — Вот оно как. Ну, давай. А чего это ты не обедала? — Стеснялась потому что. Тебя, между прочим. Ты пришёл к полудню, вот я и… — Мирай вновь не договорила. Только уже, похоже, и не собиралась. — Понимаю, но не стоит меня стесняться. Помни, что я всего на два года старше. Мне шестнадцать, тебе четырнадцать. По факту, мы принадлежим к одному поколению и вполне можем общаться на равных. — Да, — она впервые тогда улыбнулась при мне. — Пожалуй, ты прав. Давай сходим в «Макдо…» — Нетушки! — оторвал я. — Никакого мусора из фаст-фуд ресторанов. Мы пойдём есть нормальную пищу. Мирай тут же надулась. — Зануда. — В каком смысле? Я просто хочу, чтобы мы хорошо поели. Понимаю, что иногда хочется заправиться и чем-то из забегаловок по типу «Макдональдса», но… в том-то и дело, что иногда. А ты когда в последний раз там была, ну-ка, скажи? — Вчера. — Ну ты даешь. И как часто ты там ешь?.. — Каждую неделю… — и опять она засмущалась, будто почувствовала себя виноватой. — Каждую неделю… — повторил я, невидящими глазами уставившись вдаль. — Много, блин. Давай-ка это исправлять. Нельзя так часто питаться фаст-фудом. — Хо-хорошо, — единственное, что она смогла ответить. — Хорошо! — дублировал я, но увереннее и ярче. — Пойдём в пиццерию. Закажем большую пиццу, салатов и каких-нибудь коктейлей. Тебе какой нравится? — Эм… да мне не принципиально. Ну, может, банановый? — Отлично, банановый. Мне он тоже нравится. Его и закажем. Тут неподалеку есть одна пиццерия. Ну-с, потопали! — и наша пара устремилась в сторону ресторана «Rat&Cat». Мы просидели там около часа. Всё то время разговаривали, узнавали о себе самые поверхностные вещи, и именно тогда в своё воображаемое досье я добавил факт о том, что Мирай не имеет друзей. Грустно, на самом деле. Я поинтересовался, почему у неё с этим всё так туго, но она сказала, что пока не может рассказать — не то время якобы. Пока я цедил один стакан, Мирай успела выжать целых три. Она действительно обожала коктейли, и смотреть на то, как это чудо в маленьком восторге выпивает стакан за стаканом, было особенным удовольствием. А потом нам принесли огромную пиццу «Цезарь» и одноименный салат на двоих. Ухлопали всё меньше, чем за десять минут. Эта девица была не на шутку голодна. Я даже усомнился в том, что у неё был хотя бы завтрак. Но, благо, после этого она выдохнула и с ярким лицом сказала: «Наелась!». После обеда мы все же добрались до парка за полчаса, гуляли там еще час, а затем ринулись к мосту в двух милях. Почему я не описал этот парк подробнее? Да просто потому, что днём там нет ничего примечательного — голое старое дерево, обвешанное спящими гирляндами, куча народу и, в общем-то, всё. Но вся сказка наступает с приходом вечера. Зимой он, как правило, наступает раньше. В нашем же случае — в четыре часа. Именно в это время мы вернулись в парк и были заворожены его предсумеречной прелестью. Скорлупа сердца Мирай, казалось, тогда всё же дала трещину. Она непроизвольно прижалась левой щекой к моему плечу. Я тоже этого не заметил, просто смотрел на розовое небо, на алое солнце, плавящее горизонт, и получал реальное удовлетворение. Гирлянды на голом ветхом дереве вдруг вспылили всеми цветами радуги, и это придало совсем серому и непримечательному месту просто невероятнейшую красоту. Мирай пришла в себя и, как только уразумела, что головой чуть ли не лежит на моём плече, тут же оторвалась от меня, а я только после этого отвлекся от потрясающего вида. — Что-то не так? — спросил я. — Нет! Всё хорошо. Мы посидели ещё с минуту в молчании, а потом она выдала, не отводя взгляда от пламенеющего заката: — Как красиво сегодня… — Да уж, — согласился я, воззрев вверх. — Розовое небо, приятное, хотя и такое обыкновенное… — Я люблю розовый, — призналась Мирай, слегка приоткрыв белоснежные зубы. — Честно сказать, я тоже. — И это было чистейшей правдой. В список моих любимых цветов также входили красный и фиолетовый. — Вот бы небо было таким всегда. — Вот бы было… — тихо повторил я, точно эхо. — Хотя нет, — Мирай пошла на попятную. — Так даже лучше. — Что?.. — Что оно бывает только раз в день таким, на небольшое время. Можно бесконечно дожидаться его, каждый день! — И ты хочешь его дожидаться? — спросил я таким тоном, будто не верю. — Да! В этом же и есть смысл жизни — ждать чего-то? Вот и я буду ждать, когда небо окрасится в розовый! — Ха-ха. Ну, наверное, возводить это в смысл своей жизни как-то чересчур… — Может, ты и прав, но пока мой смысл будет таким. Жизнь же не стоит на месте. Всё временно. — И то верно. — А давай завтра встретимся тут же? Не днем, а в это же время? — В это же… время? То есть, когда… — Когда небо такое розовое, и когда солнце уже горит на горизонте, — договорила она за меня. — Ну-у, хорошо, — я слабенько ухмыльнулся, с той же силой, с которой лучи закатного солнца пробиваются сквозь густую листву. — Видимо, ты все-таки хочешь со мной дружить. — Да! Хочу. — Ладно, — я напряг губы сильнее, доведя до крепкой улыбки. — Будем. И на этой замечательной ноте закончился день нашего знакомства. Скорлупа на сердце Мирай все-таки и вправду треснула, а я даже и не заметил, как и моя — тоже… С того момента мы встретились снова на следующий день, а потом начали каждые два-три дня выбираться на совместные прогулки. Сама она говорила, что из-за учёбы может в будние дни гулять только после школы малое время и вечером после шести, когда уже темно. Вот мы и гуляли вечерами, недалеко от её дома, и со временем становились ближе друг к другу, а спустя некоторое время эти хождения превратились в нечто наподобие свиданий. Все раскрепощённее вела она себя со мной с каждой встречей. И глядя на неё в свете рыжеватых фонарей, я постепенно проникался к ней симпатией. Однажды нам повезло встретиться с моими друзьями — Гарри и Адамом. Случилось это внезапно, во время одной из наших прогулок. То были выходные, воскресенье. Мы спокойно стояли на мосту и взирали куда-то вдаль, как вдруг к нам подходят эти двое, и Адам вскликивает: «Так и знал, что ты что-то скрываешь!», — и накидывается на меня. Гарри лишь хохотнул. Мирай чуть ли не отпрыгнула в сторону от испуга. — Ничего я не скрываю, — сказал я, всем видом показывая, что не рад появлению гостей. — Ты даже не сообщил нам, что в воскресенье будешь гулять с девушкой! — Адам, казалось, кричал на всю улицу. — А мы ведь знали, что у тебя завелась подружка. Мирай покраснела и подступилась ко мне сзади, как бы спрятавшись за спиной. — Это Мирай, — констатировал я без особого интереса, даже с какой-то малой злобой в голосе. — Я вам о ней рассказывал. И она очень скромная, поэтому, прошу, будьте нежнее. — Нежнее?.. А ты с ней достаточно нежен? — Что за тупые вопросы? — Хе-хе-хе. Забей. А она действительно ничего так. Повезло тебе, камрад! — Идите, куда шли. Нам и без вас хорошо. — Ладно-ладно, веселитесь, голубки. Мы все равно по делам шли. За костюмом для Гарри на сходку по «LokuYao». — Это та самая онлайн-игра про самураев? — Да, она самая, — подтвердил Гарри. — Ну и катитесь к чёрту тогда, господа! — как бы в шутку послал их я. — И тебе не скучать! — и они оба растворились в городском шуме, покуда мы с Мирай продолжили болтать о своём. Со дня нашего знакомства минуло всего две недели. На пороге новый месяц, последний в ежегодном цикле зимы. Мороз, однако, ни на один день не терял свой потенциал, и все время температура не поднималась выше четырнадцати. Хотя я слышал, что в более северных странах температура может достигать и отрицательных значений шкалы Фаренгейта. Даже не сомневаюсь в этом. В конце концов, когда-нибудь я слетаю в Канаду — а там уже все точно узнаю. Воздух в тот день ощущался много свежей, чем во все предыдущие. Мы с Мирай не знали, с чем это было связано, но дышалось очень хорошо. Лёгкие ликовали с каждым вдохом. И ослепительно чистое небо было чище обычного. Оно было наичистейшим. Ледяная гладь отражала мириады солнечных лучей, и ничто не могло помешать их пляскам. Воскресенье это было особенным не только из-за погоды. Именно в тот день у нас с Мирай завязался очень важный разговор, в котором она раскрылась мне впервые. Это произошло случайно. Мы — уже вечером — сидели в парке и просто болтали на непринуждённые темы, как вдруг Мирай начала без умолку плести языком. Все такие же пустяки, но только от Мирай и только о ней самой. Она говорила, что часто в школу приходит не причесавшись, что иногда, бывает, забудет какой-нибудь учебник, или же не выспится как следует. Из-за этого она прослыла в школе неряхой. Откровенно заявила мне это так, будто между строк должна была вставить что-то вроде: «Ну и дура же, да?», но почему-то не вставила. Мирай говорила-говорила о своих буднях, рассказывала забавные ситуации, связанные с её одноклассниками, но в которых никогда не было её самой; нахваливала или хаяла каких-то учителей, опять же без слова о себе (в контексте других учеников); рецензировала еду в школьной столовой, а затем вновь возвращалась к учителям и признавалась, какая же она отличница в классе. Но надолго на этом не задержалась, потому что ей, мол, осточертело роптать о своей успеваемости. После этого она возвратилась к «пустякам» — поделилась семейной драмой, в которой отец расстается с матерью и переезжает в Россию; некие подробности о матери, которые мне показались не шибко интересными и далее в таком духе. Со временем монолог о всяких мелочах вдруг иссяк и не понятно было, чего ждать дальше. Мирай глядела на меня отрешённо, со слегка приоткрытым ртом. Она будто хотела мне что-то сказать. Что именно — я не совсем понимал. Но было чувство. Этим взглядом Мирай как будто бы посылала мне сигнал, в котором чётко сформулировала то, чего она ждёт. И тут меня неожиданно осенило. Я тщательно прошелся по коридорам памяти и выудил оттуда всю известную мне информацию о Мирай Прайс. И пришёл к удручающему выводу… Неряшливость, характерная для Мирай, была вызвана далеко не ленью. Она точно знала, кем является. Среди тысяч слов её монолога, я выделил несколько важных тезисов: 1. У Мирай явные проблемы с самооценкой. За весь рассказ о своей повседневности, на удивление, она затронула себя лишь пару раз, что не здорово для рассказа о своей повседневности. 2. У неё проблемы с одноклассниками, да и в целом — с социумом. В её интонациях, при повествовании об учениках класса, были явственно выражены нотки чинного возвышения. Как будто она принижалась перед ними; дескать, они всегда лучше во всем, независимо от их характеров и личностей. И, вероятно, сами эти одноклассники не горели желанием общаться с Мирай, и нелюбовь к ней неподспудной злобой прорывалась наружу язвительными шутками и, скорее всего, даже физическими задираниями. Возможно, дело было в её успеваемости, а иначе почему она так брезгует о ней говорить? Это всё, что я смог понять на тот момент, пока сидел рядом с отрешенной подругой. Она хотела поделиться со мной бóльшим. Хотела рассказать о том, что сжигает её душу, ведь по глазам это было видно. Но почему-то не могла. Скорее всего, не могла и другим тоже, возможно, даже собственной матери. Вернее, другим не хотела, силилась как можно глубже закрыть в себе свои проблемы. А вот мне раскрыться она очень даже хотела. Да вот только, опять же, почему-то не могла. И всё, на что она была способна в те минуты, — это смотреть на меня невидяще и смиряться с невозможностью вымолвить хоть слово. Однако возможность-то была. Ей как будто просто не хватало сил на это. Я ни в коем случае не хотел бы сделать ей хуже. Я хотел попросить раскрыться мне, ведь, ей-богу, чувствовал, что она желает именно этого. — Послушай, Мирай… — начал было я. — Да? — тут же оживилась она. — То, что ты пытаешься быть веселой, хорошей и милой одновременно, при этом скрывая все, что гложет душу, в себе, — это, конечно, супер, но… не для тебя. Мирай, прошу, поделись со мной своими невзгодами. Я выслушаю — это самое минимальное, что могу для тебя сделать. А потом посмотрим, что можно из всего этого вывести, — на лице моём затеплилась улыбка, тепло также свечей вспыхнуло в глазах. Мирай сначала помрачнела, дыхание её участилось, взгляд поник в землю. — Чистой воды эгоизм, — сказала она, наигранно надувшись. — Эгоизм тут как раз таки от тебя! Не давать другим узнать о себе — вот он в чистейшем виде. Тебе же самой легче станет. Она посидела ещё с минуту в молчании, не снимая мрака с лица, а потом все-таки ответила, едва слышно: — Ладно… расскажу. — Я внимательно слушаю, — и приготовил уши востро. Мирай немного покуражилась на месте, а потом выдала: — Сначала ответь: улыбаться и делать всех вокруг счастливее проще, чем загружать их и без того загруженные головы собой? — Мирай… — Нет, правда. Ответь. Я сглотнул ком в горле, а затем все же выполнил просьбу, твёрдо отчеканив: — Нет. Не проще. — А? Почему? — Так ты только разрушаешь себя ещё больше. С каждым днем все сильнее и сильнее. Гораздо проще — это выговориться и понадеяться на помощь. Вот мой ответ. — Но тогда ведь люди не будут счастливыми, если привнести в их жизнь свой негатив… — Откуда такие мысли вообще? — вдруг воспрянул я. — Люди существа социальные! У них априори есть свойство помогать друг другу. Иначе они никто и ничто в этом мире. — Я успокоился, набрав побольше воздуха в лёгкие. Мирай в это время сидела с повешенной головой. — Извини, что накричал. В общем, ничего такого нет в том, чтобы просто раскрыться. Поэтому я прошу тебя, лично захотел, заинтересовался, понимаешь? Расскажи же уже. Она легонечко вздохнула и начала свою исповедь. — Знаешь, каково это — находиться в обществе счастливых людей, будучи при этом несчастной? Каждый, ведь, счастлив по-своему, и вот я гляжу на всех них в классе, на все эти улыбки и веду себя зеркально. Но в то же время мне невыносимо грустно. Если бы не мои старания, я бы вообще не вписывалась во весь этот пейзаж. Это очень больно — улыбаться сквозь силу, пытаться радовать других, а потом понимать, что те ничего не дают в ответ, но из-за привычки ты продолжаешь радовать всех, а потом убиваешься, когда остаешься наедине. И говорить об этом тоже больно, прости, — в её глазах блеснули капельки, и парочка плавно съехала по багряным щекам. Я продолжал внимательно слушать, застыв как изваяние. На дереве неожиданно зажглись гирлянды — подошло время. — Я думаю, люди просто не хотят, чтобы я была частью их коллектива, — продолжала Мирай. — Может, проблема из-за моей внешности? Может, из-за статуса семьи, я не знаю… у меня нет подруг вообще, хе-хе, — апатичная усмешка, не сулящая ничего хорошего. Такая обычно присуща людям с глубокой депрессией. Мне стало не по себе. — Я пыталась, честно, пыталась влезть в общество своего класса, но… ничего не выходило. Я оставалась одна, меня называли неинтересной и странной, и всё, что я могла сделать, — это просто уйти от них. Но стоило им попросить у меня, например, списать, или ещё чего-нибудь по мелочи — я не могла отказать. Ну, просто не могла — и всё. И самое грустное, что в эти моменты они сами на себя не похожи. Лицемеры, которые ради конспекта изменяются в поведении, в манере речи, в выражении лица на пару минут, а после услуги возвращаются в прежнее состояние. И так больно от этого. Места себе не нахожу в этом мире. Как я и сказала — остаётся только держаться в стороне весь день. А потом вечером поплакаться и записать всё в свой дневник. «Так я и думал. Всё-таки то был дневник». — Наверное, из-за него я всё ещё держусь такой, какой ты меня привык видеть. Но… почему-то именно рядом с тобой во мне просыпается желание взять и рассказать обо всём. Понимаешь, я даже матери не говорила, а тут просто появилось желание из ниоткуда излить тебе душу. Какое-то… доверие пробудилось, что ли. Как ты думаешь, почему так? Я не спешил с ответом. Однако мог предположить, о чём она. Чуть собрался с мыслями и промолвил отфильтрованный вариант: — Может, просто я первый человек, который тебе действительно понравился? Лицо Мирай тут же залилось краской от смущения, и она отвернула взгляд в сторону, сжав колготки на тоненьких ляжках. Я сразу все просек и попытался развернуть ситуацию, не дав ей ответить: — В любом случае, делиться своими проблемами нужно. И не только таким, как я. Ты сказала, что не хотела бы загружать и без того загруженные головы людей собой, верно? Ну, так есть же близкие, у которых котелок и так забит тобой уже долгое время. Ты являешься частью их жизни. Так вот, не стоит ограничиваться одним мной. Друзья это, конечно, прекрасно, но почему бы и родным не рассказать? Мирай всё никак не отходила от одного из предыдущих вопросов. Я вздохнул и положил свою ладонь на её кисть, крепко сжимающую левую ногу. Она занервничала ещё сильнее. — Послушай, успокойся. Ты рассказала мне всё, что хотела, так? — В-верно, — ответила Мирай, помаленьку приходя в себя. Повернула взгляд на свою левую руку. Я наконец отчётливо увидел немного дрожащую смущенную улыбку. — Ну, тебе стало легче? От того, что выговорилась? — Ещё нет… — А что ещё нужно? Она резко прижалась к моему плечу, обняв левой рукой за второе, и начала плакать. Сильно плакать. И параллельно этому визжала мне в руку: — И почему же я так ничтожна, слаба? Кому вообще нужны эти оценки, если из-за них только хуже? Как сказать людям, что я просто хочу быть счастлива сама и одновременно делать их счастливыми? Без излишнего негатива. Возможно ли такое вообще? И порой мне так одиноко, ты не представляешь! Я… я просто не понимаю, что мне делать, Рэй… Я молчал, потому что не знал, что ответить, и в этом своём скаредном молчании мерно поглаживал Мирай по голове, пытаясь успокоить. Я ненавидел себя в те мгновения, но ничего не мог поделать. Прошла минута, ещё одна, и ещё. Потихоньку слёзы были низведены до всхлипываний, а спустя полминуты и те прекратились. — А теперь стало легче? — наконец спросил я. — Стало, — кивнула Мирай. — Выплакаться — это, конечно, обязательная процедура при таких разговорах. У меня появился вопрос: твои одноклассники, ведь, и из-за оценок тебя недолюбливают? — Да… за спиной называют «заумной сучкой». — Какие же они мерзкие! — не удержался я. — И не говори. Я вздохнул и встал с лавки. — Как вообще люди могут быть такими отбросами? Не понимаю. Человек же никому зла не желает, наоборот, а все равно издеваются. Мирай встала вслед за мной и вставила: — Нет-нет, надо мной не издеваются, я просто никому не нужна. — Да даже если так. К чёрту их все равно! Твой класс не заслуживает тебя. Ты не думала поменять его или сменить школу? Мирай покачала головой. — Увы, параллельный класс ещё хуже, там гораздо глупее люди водятся. А к другой школе я просто не готова. Не готова — и всё. Не спрашивай. Вдруг и там я никому не приглянусь? Вдруг и там всё повторится? Не хочу, не хочу, не хочу! — Успокойся, пожалуйста, — я вдруг обнял её. Машинально. Даже не уяснил своих действий сразу. Она тоже не ожидала такого. Вмиг мы застыли, словно обернулись в единую ледяную скульптуру. Прошла секунда. Ещё. И ещё. Я почувствовал, как руки Мирай прижимают мое тело крепче к ней. И тоже прижал крепче. Так, безмолвно, мы впервые обнялись. После этого она успокоилась. Ещё бы. — Я… точно не буду таким, как твои одноклассники, — сказал ей я, высвободившись из объятий. — Обещаю быть наилучшим другом тебе, Мирай. — Спасибо, — ответила она. — Спасибо, Рэй! Я безмерно благодарна тебе. Я покачал головой. — Пустяки. И все же, разве можно быть таким жестоким по отношению к такой красавице, как ты? Мирай зарделась, но со слабой, еле заметной улыбкой. — И все-таки прими к сведению мои слова, хорошо? — добавил я с доброй родительской интонацией в голосе. — Ну, насчёт близких. — Хорошо! — и смущение моментально спало с её лица, оставив на нём сиять крепкую радужную улыбку. Это был поистине особенный день. День, когда я окончательно понял, что влюбился.