Жди меня, когда небо окрасится в розовый

Когда мы вернулись домой к Мирай (я решил заглянуть в гости), по всем комнатам на всю катушку разливалась старая, но заводная песня «Dance, Dance, Dance» группы «The Beach Boys». Несмотря на скудное качество записи, чудная гармония ансамбля легко вызывала невольное желание подвигаться. И как раз под эти танцевальные мотивы в зале отплясывал Роберт Милликен, пока Маргарет ровняла чёлки своим клиентам. На пороге мы уже завидели, как вся кухня была затуманена табачным дымом. Ещё там негромко шипело, и я заключил, что отчим что-то готовил, но по запаху не различить ничего. Туда лучше не соваться — решили мы с Мирай полюбовно и без лишнего промедления прошли мимо зала, где нас застал Роберт, который своим видом остановил меня и мою подругу. Он пытался ритмично двигаться — и, по правде, у него выходило недурно. По крайней мере, не хуже, чем курить на кухне. — Эй, Мирай, с возвращением! — крикнул Милликен падчерице, продолжая ломаться в такт музыке. — Хорошо постреляли? Оу, опять этот обормот с тобой? — И вам добрый день, мистер Милликен. — «А неплохо танцует старик!». Если раньше он вызывал у меня раболепный страх, то в сию секунду — исключительно необоримый интерес. Мне вдруг захотелось узнать его побольше, ведь, даю слово, в этот самый момент Роберт казался поистине добродушным мужчиной. Нет — он и был добродушным мужчиной. — Слушай, парень, давай поговорим наедине? — сказал он мне. — Я громкость поубавлю, — и мелодичный шум и впрямь притих в два раза. — Сейчас? — подобное предложение разговора явно интимного типа от человека, который как пить дать хотел скорее выставить меня за дверь своей квартиры при прошлом моём появлении, поставило меня в лёгкий ступор. — Да, на кухне, у меня там как раз сейчас блинчики приготовятся. — Боюсь, я уже ел их сегодня на завтрак. — Ничего страшного, всё равно мне надо с тобой кое-что обмусолить. Ну же, пойдем! Мирай, а ты пока побудь одна, подожди своего разгильдяя немного. — Роберт подошёл ко мне, потрепал по плечу и повёл за собой в сторону кухни. Мирай проводила нас ядовитым взглядом, так и не сказав ни слова. Позже ушла в свою комнату, покуда я забрёл в самую вонючую кухню из всех, в которых мне доводилось побывать. Роберт жестом указал на стол, и я сел. Запашок был ужасен настолько, что обжигал ноздри. Седушка стула была мягкой, но, невзирая на это, непременно хотелось встать и выйти вон. Однако хозяин квартиры не позволял этого сделать, и уже снимал блины со сковородки. Положив парочку на тарелку и невозмутимо поставив мне их перед носом, он так же наложил и для себя порцию. — Ты будешь с вареньем? — спросил он у меня. Я не ответил, будучи оглушённым качеством приготовленных лепёшек. Они были подгоревшими. — Значит, с вареньем, — вежливо сказал Милликен, достал из холодильника баночку вишневого джема и аккуратно поставил её передо мной. Я продолжал выдерживать молчание. Он сел напротив меня, покачивая головой под уже новую композицию всё тех же «The Beach Boys» — какие-то гавайские мотивы. — Ну, парень, гляжу, ты решил приударить за моей дочуркой? — невинно задал он вопрос, накладывая мне чайную ложку «Дивины» на перегоревшее тесто. — Как бы сказать… в общем-то пытаюсь, — выдавил из себя я, всё ещё находясь под скрытым давлением отчима. Он понимающе кивнул и протянул мне ложку. Я вопросительно посмотрел на него, и в ответ услышал: — Ну, руками, видимо, ты есть не хочешь. Вот, даю. Я принял предложение и нехотя начал ковырять стряпню, протяжно отрезая кусочек. — Слушай, я так-то ничего против не имею насчёт твоих связей с Мирай, но знай — она немного проблемная. — Ага, — тут для приличия я засунул в рот маленький кусок блина — вполне терпимо, только джем и спасает вкус. — Я просто хочу сказать, что ты можешь найти лучше… — Сомневаюсь, что ваши речи смогут притупить мою любовь, — совершенно спокойно перебил я. — Извини, если докучаю этим. Правда, я вижу, ты парень хороший. Просто не жалуйся потом, если что случится между вами. — Как скажете, это будут исключительно наши проблемы. — Ладно-ладно. К чёрту ваши отношения, лучше скажи, как постреляли-то? Мирай мне так и не ответила. — Знаете, она великолепный стрелок. Ни разу не промахнулась за все время. Даже меня подзадорила сделать несколько выстрелов. — О-о! И как оно? — Точно не так же легко, как в играх. Однако я тоже ни разу не промахнулся. — Молоток, парень! — Роберт ударил по столу. — Благодарю, — я сглотнул ещё одну ложку перегорелого обеда и отодвинул тарелку. — Благодарю за угощение. Пожалуй, с меня хватит. — Выпить не хочешь? — Если у вас нет ничего, кроме алкоголя, то нет. — Да брось — сок мультифруктовый. — Мне нравится, где он? Вместо указания Роберт вытащил из холодильника заветную коробку и протянул её мне. — Спасибо, — я заполнил стакан рядом с недоеденной тарелкой до краев и залпом осушил его. — Наслаждение. — Ты не куришь? — поинтересовался Милликен, отхлебнув немного виски. — Я стараюсь дружить со своим организмом. — И правильно. Сам я не поощряю курение и алкоголизм, а уж тем более наркотики. Но, к сожалению, как видишь, курю и пью. Это зависимость, от которой уже не избавиться, запустил себя… жалею ли? Конечно, жалею! Теперь проблем не оберёшься, приходится регулярно посещать врачей, пить всякую ересь химическую, а от всего этого отказаться не могу — клянусь матушкой, просто не могу! — Понятно… — только и произнёс я, затем, малость пораскинув мозгами, добавил: — Некоторые подростки на моей памяти оправдывали свои вредные привычки довольно пессимистичным выражением: «всё равно мы все умрём». Никогда не любил эту отмазку, она внушает мысли о потерянном поколении. — О-о-о, да у этих молокососов хрен чё в башке творится! Только вот поколение не потеряно, тут ты не прав. На каждого одного такого идиота найдутся три-четыре адекватных человека, которые стараются жить в полную силу, не отравляя себя, и которые могут найти себе другие способы расслабиться или развлечься. Да что уж говорить — такие люди зачастую и учатся нормально, так что не пропадут. Так всегда — одно маленькое пятно на белой рубашке точно бельмо на глазу. Плохое всегда давит на людей с особенной силой, как у тебя с тем полудурком с его «всё равно мы все умрём». Да пошёл он к чёрту, пусть сам и подыхает, а мы с тобой поживём — да переживём его и подобных ему по десять раз, ха-ха! «Скорее уж только я переживу…». — А вы дельные мысли говорите. Начинаю вас даже уважать. — Я польщён. Ты уж извини, что я ещё и напыхтел тут. Вроде, окно открыто, а всё равно как в тумане, ей-богу. — Ничего, я уже успел свыкнуться. Роберт доел свою порцию блинов и залпом добил бокал виски, которым следом громко ударил о стол. — И всё-таки, без Маргарет я бы стал пропащим… — промолвил он тут же. — Мне вот стало интересно, а кем вы работаете? — Эт' тебе знать не обязательно. Только скажу, что работаю сам на себя. Пойми, это личное дело. — Понял, простите. Тогда скажите: вы фанат старого рока? — Оценил музычку, а? Обожаю. В целом, рок-н-ролл, блюз, джаз — мои любимые жанры. Современная музыка слишком давит на слух, а на классику можно пожаловаться, разве что, лишь за качество записи. А всё равно хочется танцевать! Вот поэтому включаю иногда, когда Маргарет нет дома. — он потряс телефоном в руках, намекая на то, откуда берутся песни, и как бы невзначай нажал пару раз на кнопку сбоку. — Вы правы, — сказал я, чуть повысив голос из-за увеличения громкости колонок в зале. — Я вот меломан, в общем. Но люблю панк-рок и оркестровый звук. — Панк? Неплохо. Мне тоже он когда-то нравился. Когда был ещё зелёным, как ты. — А соседи не жалуются на громкую музыку? — Да у нас в этом доме одни работяги, которые от рассвета до заката пашут, и терпилы, которые боятся попросить сделать потише. И хорошо — не люблю, когда мне ломают веселье. Эх. Ладно, парень, я схожу отлить. Отожги за меня пока, — Роберт щелкнул пальцами и поскрипел зубами. — Информация эта, конечно, избыточная, мистер Милликен, но отжечь — отожгу, так и быть. — Зови меня просто Роберт, пацан. И не стесняйся такого, мы же оба мужики! — Без проблем, Просто Роберт, удачно отлить! — А эта шутка уже избыточна, молодой человек. — Извиняюсь, сэр. И, кстати, зовите по имени — Рэймонд Хэмфри. Можно просто Рэй. — Просто Рэй — прекрасно, намотал себе на ус. Всё, сейчас вернусь. Роберт кивнул мне и под припев песни «Kokomo» отправился в ванную. Я запрокинул голову, закрыл глаза и представил Багамские острова. «Да, сейчас бы на пляж, отдохнуть, а не вот это вот всё…». Музыка действительно внушала летнее настроение, и на экране сознания невольно вырисовалась картина, где Милликен отливает нужду, продолжая пританцовывать. От этого я прыснул в кулак. Он вернулся спустя минуты две. Сев обратно на своё место, сказал: — Слушай, а как ты относишься к тому, что твоя девушка курит? — А? Вы про Мирай? Ну, она не считает себя моей девушкой ещё… — Вопрос не в этом, — отрезал Роберт. Я вздохнул. — Честно, мне это не совсем по нраву, но и запретить я ей не могу. Думаю, это вполне уяснимо. — Ага, ясно. Боишься, что она бросит тебя, стоит только позаботиться о её здоровье? — Дело не в этом, Роберт, — я поглядел на него грозно. — Мирай здесь очень остро на все реагирует, она может просто побить меня, если я попытаюсь забрать у неё сигарету! — Что значит «Мирай здесь…»? — Забейте. Случайно добавил это слово. Короче говоря, на нашем языке, дочь вашей будущей жены — цундэре. И не просто цундэре, а чуть ли не грёбаная машина для убийств, ведь вы знаете, как она владеет огнестрельным оружием, к тому же, я уверен, и дерётся не хуже уличных хулиганов. — Это ты верно подметил. — Да? Лицо Роберта резко приняло суровый оттенок. — Мы с ней дрались время от времени, когда я только появился в её семье, — безотрадно скинули его губы. — Из-за неё я повредил правое плечо и теперь худо рукой работаю. Поднимаю через силу. — Вот как, — я опустил голову. — Ну, хорошо, что хоть поднимать можете. Окадзаки Томойе тут повезло меньше, чем вам. — Что еще за хрен? — Да так, друг детства… — Иностранец, что ли? — Японец, мы ушли от темы. — Да, извини. Ну, в общем, с того дня, когда моё плечо пострадало, мы с Мирай не деремся. Я сам больше не мог, поэтому старался быть сдержаннее в общении с ней. Терпел её замечания, колкости и даже её излюбленное «умри», которое она некогда вставляла каждый раз, когда я приветствовал её по возращении со школы. — Жестоко это всё, конечно… — мне почему-то стало очень обидно. Настолько, что я ударил по столу. — Я знаю, как тяжело ей пришлось, Рэй, — сказал Милликен. — Знаю, как она мучилась после гибели отца. И знаю, как ей тяжело сейчас. Чего греха таить — она немой становится, стоит только о школе спросить. Явно же что-то не так! Причём это не только для меня тайна, но и для Маргарет. Мирай постоянно либо уходит от разговора, либо меняет тему, когда речь заходит о её учебе и прочем. Ну, оценки у неё вполне неплохие. Я бы даже сказал, хорошие. Было время, у неё все проседало сильно. Получала даже колы иногда, прогуливала занятия… это давненько было, год уж миновал с тех пор. У нас однажды был серьёзный разговор на эту тему. Помню, наговорила Маргарет ей какую-то тираду, Мирай расплакалась и сквозь слёзы закричала: «Я уже все решила, снова возьмусь за учёбу! Толку от этого всего всё равно никакого!». А что она пыталась этим добиться — Бог её знает. — Воу, это интересно, — только и проговорил я. О большем не имел права. Я знал о её похождениях в школе, но рассказать о них её отчиму мне было не под силу. — Может, ты спросишь? Она тебе, гляжу, куда больше доверяет. Эх. Всё-таки, переживаю я за неё, хоть по мне и не скажешь. — Я… спрошу. — Пустое обещание, которое не возымеет исполнения. — Спасибо. Над нами нависло молчание длиной где-то в минуту. До уха долетал скрежет струн Кита Ричардса, пока я неловко попивал сок, а Роберт задумчиво всматривался в одну точку на полу. Вдруг он развеял безмолвие неожиданной вестью: — Я ещё не говорил Мирай, но мы с её мамой планируем пожениться этим летом. Вот, в последнее время размышляю, как бы нам это всё ей преподнести. — Серьёзно? Всё-таки уже женитесь? — Ага. Обещаю быть хорошим отцом. И будь уверен, Рэй, Ми́ра меня еще полюбит, уж я-то постараюсь! «Мира? Он так Мирай зовёт?.. Ласковый вариант от оригинала, но её так даже мама не называет…». — Надеюсь. Вы и вправду неплохой человек. Верю, что у вас всё будет хорошо. Роберт весь засиял от сказанных слов. Право, если бы он сидел бок-о-бок со мной, по-любому бы потрепал по плечу или похлопал по спине. — Этакий ты хороший пацан! — ответил он так, будто бы ждал похвалы от меня весь разговор. — Небось уже соскучился по своей любимой? — Есть такое. — Ну, беги тогда, не задерживаю больше. — Да, благодарю за беседу, — промолвил я, вставая из-за стола. Делать комплимент еде не стал, ибо предпочёл бы сказать правду, которую постеснялся высказать, особенно после такого откровенного диалога. Он вновь щёлкнул пальцами и ощерился во все зубы. А я затем вышел из кухни и прошёл в комнату своей возлюбленной. Она сидела на кровати, подперев ноги к груди, задумчивая. По блеклому лицу было видно, что ей отчего-то грустно. — Хэй, Мирай, чего нос повесила? — задорно обратился я. — Роб опять музыку слушает… — раздражённо буркнула она в ответ. — Тебе не нравится рок шестидесятых? Мирай фыркнула и беспристрастно сказала: — Да нет, музыка мне нравится. Благо, у Роберта с музыкальным вкусом всё хорошо. Просто он не разрешает мне включать свою музыку так же громко. Ему она, видишь ли, не нравится. Ну, ладно, пусть слушает свой грёбаный сёрф-рок. — Тише, — деловито лепетал я, — ты можешь включать свой плейлист когда его не бывает дома. — Могу, но когда это — когда его не бывает дома? Он дни напролёт задницу тут просиживает. — Когда он уходит в магазин, например. Ну, за алкоголем или сигаретами. — Когда он желает пойти в магазин, туда обычно отправляюсь я вслед за его приказом. Только иногда, во времена моего плохого самочувствия, я посылаю его куда подальше. Тогда он идёт сам, но мне же не просто так плохо — тут уж не до музыки. — Понятно. Хочу сказать, что он не такой уж и ужасный человек. Да, немного быдловат, но о серьёзных вещах потолковать с ним можно. — Не таким уж и ужасным для меня он станет только в другой жизни, — съязвила Мирай. — Я сейчас пытаюсь играть послушную, не выступающую дочь, да вот скоро нервные струны порвутся к чертям — и тогда нам обоим будет погано, однако мне будет всё равно, потому что достало всё. О чём вы говорили, кстати? — Да так, о жизни, — я словил на себе взгляд, исполненный сомнений, и тотчас добавил: — Не вру — так и было. — Ладно-ладно, можешь не рассказывать, — усмехнулась она, — примерно догадываюсь, о чём вы могли болтать. Мы просидели ещё некоторое время в напряженном молчании. В один момент Мирай потёрла глазные яблоки и спросила: — Рэй, ты не против, если я закурю на балконе? — Что, нервничаешь? — Ну, я же не знаю, чего там тебе Роб наговорил. Нервишки эта ситуация пощипывает, конечно. Я покачал головой, выдерживая на своём лице лёгкую, выискивающую улыбку. — Пожалуйста, закури. Но только с условием, что после ты станцуешь со мной в зале. Мирай нахохлилась: — Там, где Роберт? — Роберт на кухне, я попрошу старика не лезть к нам и запру зал, если хочешь. Она кивнула в ответ, сверкнув удовлетворением от услышанного. — Дай мне минутку. Мирай наспех порыскала глазами по столу, но не нашла чего искала. — Чёрт, забыла в куртке. Сейчас приду… Вернувшись, она спешно прошла мимо меня и сникла на балконе, уже держа в руках зажигалку. Она решила оставить дверь приоткрытой, чтобы проветрить комнату, и я отчётливо видел, как моя любовь затягивается с особым усилием, как ветер уносил с собой её ядовитое дыхание, играясь с её волосами. Казалось, Мирай достигла какого-то нервного предела, так что могла в любую секунду сорваться и причинить мне вред, поэтому, хоть и с неприятием, я понял, что пара сигарет являлась необходимой. Именно две она выкурила в то время. И пока во рту у неё тлела вторая, я спросил у Милликена разрешения «арендовать» аудиосистему на пару-тройку песен. Получилось успешно, а потому, как только дверь балкона захлопнулась, зал поприветствовал нас. — Я обещал твоему отчиму что-нибудь танцевальное, — молвил я, покуда пальцы скользили по экрану в поисках подходящего трека, — поэтому давай-ка… вот это, например. Современный рок-н-ролл. Всю квартиру обдало зажигательным гитарным риффом песни «Getting Along» группы «Royal Republic», и мы с Мирай отдалились друг от друга по разные стороны комнаты. В ритм пощёлкивая пальцами то одной, то другой руки, я, подхлестываемый вихрем звуков песни, порывисто лавировал из одной стороны в другую, приближаясь к своей партнёрше. Она так же не отставала и двигалась на встречу мне. В один миг мы скрестили руки, и я закружил её вокруг себя. Сделав пару оборотов, её ноги слегка подкосились, однако момент не дал ей упасть, и вот грудь её уже прижалась к моей. Гармония движения соблюдалась не идеально, но сам по себе танец просто был обязан стать великолепным. Как-то между делом я вспомнил мимовольно недавний сон, где был на дирижабле высоко-высоко в воздухе. Ситуация сама по себе была неимоверно схожа, и от этого двигаться стало ещё приятнее, ещё легче, и потому скорость моя заметно увеличилась, как и, следовательно, скорость Мирай. Ни на секунду басистый голос Адама Грана не давал нам отдышаться, и мимолетом я видел, как моя возлюбленная начинает запыхаться и буквально в то же мгновение вновь приобретает вид закоренелой тусовщицы, угоднически скалясь мне прямо в глаза. В её зрачках оранжевым пламенем блистал драйв и жажда жизни. С каждым взмахом руки, с каждой перестановкой ноги и с каждым резким движением дух её всё больше и больше наполнялся восторгом. От нашего танцевального содействия сердца колотились бешено — и бились они в упоении, практически в унисон друг другу, как поют порой в унисон влюблённые пары по вечерам. И не было в мире ничего и никого, кроме нас с ней в зале; не существовало за его пределами ни единой материи, ни единой души, — только мы одни — и только славный, задушевный рок-н-ролл. Первая композиция подошла к концу, и не успела дать старт вторая, как Мирай внезапно стало не по себе. Она задрожала, будто враз оказалась на морозе, и пала в кресло, откинув голову на его спинку, отчуждённо воззрев в потолок. Музыку я тут же выключил, и в проходе появилась фигура Роберта Милликена. — Ей плохо? — спросил он таким тоном, точно непреднамеренно пришёл на место какого-то происшествия, проходя мимо. — Даже не знаю… Мирай, тебе плохо? — я рукой помахал ей перед глазами. Та в ответ лишь промурчала что-то невнятное с крайне довольным лицом. — Да, видимо, не плохо, — заключил я, ничего не понимая. — Не плохо? Значит, план не сработал. — А? — Роберт тут же захватил моё внимание. — Какой ещё план? — Ну, пока вы там клюв о клюв тёрли, я подменил сигареты в её пачке на кое-какие особенные. Чтоб знала, что курить — вредно. Думал, будет уроком. Я давно ещё заметил эту её привычку, но сюрприз прикупил недавно. Да вот, видимо, зря. — Дьявол бы тебя побрал, старик, ты чего сделал?! — сразу вскинулся я. Гнев поработил меня всего за наикратчайший срок. — Не, ну если хочешь, можешь вколоть ей адреналин, — невозмутимо ответил Милликен. — Он у нас есть в аптечке, в ванной. — Так. Во-первых, на кой чёрт вам адреналин? И во-вторых, я тебе сейчас сам адреналин вколю — да так, что ты от инфаркта ноги протянешь! — Это угроза? — он мигом нахмурился. — А это, по вашему, не угроза? — я пальцем указал на Мирай в забвении. — У неё слабое здоровье, и трава свернет ей мозг в бантик. — Ладно, успокойся. Я пошутил насчет адреналина. — Нет, ответьте — зачем вам он дома? — Маргарет как-то раз передоз схватил… Ещё до меня, она рассказывала. С тех пор держит на всякий пожарный в аптечке адреналин, если вдруг что случится. — Она ещё и наркотиками баловалась?! — возопил я. — А об этом мне не рассказывали… — М-да уж, — отчим сделал виноватый вид. — Короче, это некрасивый поступок, Роберт! Так нельзя, это уже за гранью. — Я просто пытаюсь быть заботливым папочкой для своей дочурки! — Засунь такую заботу себе знаешь куда, папочка? Его брови сошлись у переносицы, и взгляд наполнился злобой. — Знаешь что, шкет, я передумал — зови меня мистер Милликен и обращайся на вы. — Да пошёл ты! — Ой, — Роберт вскинул обе руки и повернулся ко мне спиной, — к чёрту тебя. Когда эта голубушка очухается — чтоб свалили оба до вечера. А пока… На всю комнату громом среди ясного неба заиграли «Dead Kennedys». — «Too Drunk to Fuck», детка! — торжественно воскликнул Роберт. — Что с тобой не так?.. У тебя дочь лежит обдолбанная в кресле. Не родная, правда, но, исходя из недавних речей на кухне, ты готов был хранить её изо всех сил вплоть до смерти. — Она скоро очнется, Рэй. Оставь её в покое, сходи лучше выкинь её пачку сигарет из окна, сам же, ведь, явно не против. Я в отчаянии покачал головой. — Безнадёжно. Ты безнадёжен. Я ошибся, когда сказал, что ты хороший человек. — Да как скажешь, меня это не задевает вообще. Вмиг меня будто осенило. В мозгу непроизвольно выстроилась некая связь, которую ранее я не приметил. — Погоди-ка… Маргарет, передоз, сигареты с травой… Так это был не табачный дым на кухне? — я вскочил с места, в мгновение ока оказался около Милликена и, взяв его за воротник так сильно, как только мог, припечатал его крепкое тело к стене в коридоре. — Знаете, мне один звонок в полицию — и вас тут не станет через несколько минут! — Эй, подумай о своей девушке! — ответил он, нехило напрягшись. — Если меня не станет, опять начнётся то же, что и было до меня. Наверное, тебе уже рассказали, раз про Маргарет знаешь. — Плевать, я уведу её к себе, мы будем жить вдвоём, а ты — гнить на нарах! — О матери подумай, дурень! Она её не бросит, не захочет, я-то знаю! «А ведь он прав…», — опомнился я и отпустил воротник. Однако не утратил агрессии. Мои руки уже освободили его, но взгляд так и продолжал удерживать у стены. От безысходности я крикнул, напрягая лужёное горло: — Просто прекратите так себя вести! Это не по-родительски абсолютно. Тут мы услышали шорохи, доносящиеся из зала — это Мирай начала приходить в себя. Перед нами она явилась встревоженной, на щеках её блестели слезы, и дрожь никуда не делась. — Рэй, что со мной? — рыдала она, как будто не замечая Роберта. — Почему у меня идёт кругом голова? Мне так плохо, меня тошнит, и какие-то галлюцинации всюду… Я быстро взглянул на Милликена, в глазах которого чётко читался вызов: «Ну, давай, скажи». Я его принял. — Твой козел-отчим напичкал тебя травой, подложив в пачку сигарет сигареты «с сюрпризом». — Да, всё верно, мисс Прайс, — вступил в разговор виновник несчастья, — это чтобы ты знала, как мне не всё равно на твоё курение. Убедительно прошу тебя его бросить с этого же дня! Она сначала поглядела на него округленными глазами, потом вся покраснела и тут же отвесила ему хорошую затрещину — так, что чуть не свалила его с ног. Я впервые увидел, как она кого-то бьёт. Это поразило меня не меньше, чем гнилой поступок человека, что словил этот удар, и что сперва вызвал искреннее уважение после беседы в ореоле клоаки. — И это, по-твоему, убедительно?! — Мирай осторожно отступила от него на несколько шагов. — Да чтоб ты в огненной геенне сгорел, тварь! Рэй, помоги мне уйти отсюда, — она крепко стиснула мне руку и неуверенно направилась в сторону двери, всё ещё пошатываясь. — Хорошо, — я сглотнул ком в горле и, впопыхах одевшись, стремительно покинул квартиру вместе с Мирай, оставив Роберта Милликена одного убиваться в ярости от собственного провала. Только перед самым выходом дал ему пощёчину, сказав: «А это уже лично от меня, папочка». Он, естественно, был обескуражен, а после выходил вслед за нами, орал на всю округу, чтобы мы вернулись, но моя девочка только гаркнула: «Гори в аду и драть тебя в сраку, ёбаный ублюдок!», и я с ней скрылся за ближайшим поворотом. Что делать дальше, я не разумел. Всё произошедшее обрушилось на меня так неожиданно и резко, что стало не по себе и хотелось уйти домой. Однако пройдя какое-то расстояние, Мирай пресекла всю мою неловкость: — Надоело мне всё. Рэй, тебе город как? — А?.. В каком смысле? — Давай со мной к бабушке с дедушкой — они всегда радушны к гостям и ко мне. Это загородом, наверное ты знаешь. — Понял. Я не против. — Вот и замечательно. Вызову нам такси. У меня ещё остались деньги на карте. — Угу. Ожидание продлилось недолго. Машина нашлась за каких-то пять минут и, забрав парочку перевозбужденных подростков, поехала в сторону леса, минуя размытые в зимней дымке фигуры людей, магазины, рестораны и такие знакомые школы и институт. И на кампусе последнего мой зоркий и немного усталый взгляд зацепил чёткого человека. Вмиг я почувствовал какую-то боль в желудке, на языке стало горько. Ратрин каждый день встречает студентов, учит их, улыбается им… А в иное время заправляет какой-то шайкой бандитов, грабит и убивает с их помощью людей. Как вообще теперь смотреть на него нормально и реагировать на его радужное выражение лица? Я не должен был об этом беспокоиться в тот момент, поэтому поскорее отвлёк мысли, вслушавшись в музыку в салоне. В доме бабушки и дедушки Мирай я был всего три раза — один раз на её день рождения в две тысячи четырнадцатом году и ещё два — летом того же года. И всегда путь был на такси, и каждая поездка сопровождалась фееричным саундтреком, которая зажигала во мне желание пожать руку водителю за исключительно превосходный музыкальный вкус. Только не в тот день. Для меня это был четвёртый раз — и ныне ото всюду разливалась попса с местного городского радио. Такую «усладу для ушей» я на дух не переношу, если говорить откровенно. В самом деле, там играет либо древнее коммерческое дерьмо, либо новое коммерческое дерьмо. И всё звучит так бездушно, так неискренне, что хочется плакать и своими слезами затопить эти колонки, откуда доносится весь этот содом, к чертовой бабушке, чтобы просто не слышать этого позора. Наушников у меня тогда не было, а разговаривать моя возлюбленная явно не желала, ибо витала где-то в облаках за окном, а в мою сторону даже и бровью не пошевелила за всё время пути. «Раз уж насладиться искусством и разговором с любимой не получается, значит, буду разглядывать водителя», подумал я и смерил его взглядом с заднего сиденья. Полноватый короткостриженый мужчина, с небольшой растительностью на подбородке, с суровым взором и лицом бывалого матроса. Я тут же задумался о том, кем мог быть этот таксист в прошлом, а также о том, почему у нас нет водного такси на небольших скоростных катерах. «Наверное, потому что это никому не выгодно и бесполезно зимой…», — сразу осенило меня, и скука, вязкая, как болотная тина, заставила слегка приспуститься на сиденье, и теперь уж глаза мои наблюдали только однотонный потолок и кусочек монохромного пасмурного неба за стеклом. Запрокинутая голова не подчинялась мне больше, так что изменить диапазон видимости я был не в силах. Веки медленно-медленно опускались, и желание вздремнуть вошло в конфронтацию с абсолютно противоположным желанием держаться бодро. К сожалению или к счастью, победило первое, и сознание увидало пустой сон, из крепких рук которого меня впоследствии выволокли голоса водителя и Мирай. Всё как и тогда — дорога длиною в час. Шестьдесят пять долларов. На выходе из салона меня сразу обдало неким волнующим трепетом, похожим на наплыв ностальгии, при виде того самого трёхэтажного коттеджа. Он совсем не изменился — и как же я был рад ему! Девственно чистый воздух в смеси с хвойным запахом леса неподалёку на мгновение напомнил мне, что действительно должен ощущать орган обоняния человека. И для меня в то время это было необходимо, хоть и совсем недавно я уже был загородом (после того запашка в квартире Мирай уж лучше сразу в тайгу…). — Пока ты спал, я уже обо всём предупредила своих предков, — сказала моя спутница, когда мы подошли к дверям дома. — Поэтому не стесняйся, пожалуйста. Они — самые лучшие люди в моей жизни. — Хорошо, — кивнул я и ещё раз вдохнул полной грудью, прежде чем войти. Внутри всё осталось по-старому. Даже как-то странно. Всё было очень похоже на моё первое появление в этом доме. Единственное отличие заключалось в том, что Рой и Наоми Прайс не встретили нас на улице. Ну, и сегодня далеко не день рождения Мирай, конечно же. Однако, приём превзошёл все мои ожидания. Бабушка и дедушка — взаправду потрясающие люди. Не успел я раздеться, как меня обняли в качестве гостя и тотчас же пригласили на чай. Мирай на чаепитие не осталась. Она поплелась в свою комнату, вернее, на свой этаж, сказав, что пока не хочет ничего есть и пить. Я же удостоился небольшого диалога с её предками. — Так значит, ты суженный нашей внучки? — с интересом спросил Рой, усевшись напротив меня. — Ну, я бы пока так не сказал, но… всё может быть, — несколько несмело признался я. — Тебе же говорили не стесняться? Мы люди, знаешь ли, порядочные, и уважаем тебя, как минимум, в роли гостя. Но ты мало того, что гость, даже не совсем друг, а практически парень Мирай! Понимаешь, что это значит? — Вы любите меня так же, как и её?.. Рой посмотрел на меня таким улыбчивым взглядом, будто смотрит на идиота, а затем расхохотался во весь голос. — Не смеши меня, мальчик! — проговорил он сквозь порывы смеха. — Нет, конечно, нет! Мы тебя, конечно, уважаем, однако, всё-таки, видим впервые. Любовь нашу нужно ещё заслужить. — Он успокоился и затем добавил находчиво: — не беспокойся, ты всё равно по нашей иерархии выше гостя на уровень. «У вас тут строгая иерархия установлена?.. А кто тогда в самом низу? А наверху?..». К этому моменту я уже осушил чашку. — Впрочем, ладно, — Рой деловито сложил руки на столе. — Я смотрю, ты закончил. Мы тебя не задерживаем. Парень ты, как погляжу, забавный, в тебе видна юношеская искра. — А? — не понимал я. — Проще говоря, ты мне пока нравишься. Сейчас можешь идти. Мирай, небось, заждалась уже своего принца. — Да, — я встал из-за стола, — большое спасибо за чай, мисс Прайс. — Ой, зови меня просто Наоми, дорогуша, — ответила та, по-доброму сверкнув глазами. — Тебе спасибо за визит. После этого я поднялся на третий этаж в немом изумлении. «Какие же они потрясающие!». И стоило заглянуть в комнату возлюбленной, как изумление моё усилилось вдвое. Мирай сидела на диване и перебирала аккорды на гитаре. Это я ещё слышал при подъеме, но моё внимание зацепила картина, которой раньше я не видел. Она висела прямо над головой прелестной гитаристки. Это был пейзаж одинокого ночного луга, сияющий в свете луны. Небольшой холм, чуть колыхающиеся на ветру летние цветы, чистое ночное небо, прорва звёзд на нём и луна вдали, прямо над процессией других холмов. Картина была написана преимущественно в синих оттенках. От неё веяло какой-то меланхолией, и отцепиться я никак не мог; она внушала мне такое же трагическое, такое же глубокое, рождающее восторг чувство, какое внушает всякое выдающееся творение искусства. И всё же, при детальном осмотре, появилась мысль, будто чего-то ей не достаёт. А от нахождения этой недостающей детали меня отвлекла Мирай, которая, отложив гитару, встретила моё присутствие исходящим из любопытства вопросом: — Что, нравится картина? — Никогда бы не подумал, что ты разместишь у себя в комнате подобную живопись, — ответил я, еле отведя заворожённый взгляд от этого шедевра. — Мне нравится смотреть на неё. В особенности из-за цветовой гаммы. Знаешь, синий цвет в определённые моменты может внушать как умиротворение, так и грусть. Насчёт последнего, стоит вспомнить тот самый период в творчестве Пикассо, когда он рисовал картины преимущественно в голубых тонах. А умиротворение… Почему-то синий у меня всегда ассоциировался с тоской — и ни с чем иным больше. Иногда я думаю, что он — цвет — часть меня, словно вся состою из сплошного голубого или синего. Представь себе, что за глупость! — Могу сказать, что понимаю тебя. Для меня синий тоже цвет меланхолии. Вот только, мне кажется, этой картине чего-то не хватает. Мирай задумчиво оглядела пейзаж на стене, но ничего схожего с моим ощущением не почувствовала. — Ладно, пока не могу понять, чего ей не хватает. Но это определённо шедевр. Где ты взяла его? — Купила на распродаже прошлым летом у одного уличного художника. Мне понравилась концепция. Одинокий луг, спокойная ночь. Тема одиночества и уединения души. Безграничный космос и луна как символ стремления к чему-то далёкому. Это нашло отклик в моём сердце, потому и взяла. Всего две сотни за неё отдала. — Две сотни?! — воскликнул я. — Да ну, она должна стоить не меньше пятисот! — Ну, что уж поделаешь, уличные художники не могут завышать цены, а вынуждены, наоборот, занижать, иначе их искусство просто никто не купит. Но я согласна с тем, что она стоит куда больших денег. Моя бабушка, кстати, тоже художница. — Правда? — Ага. Все картины на втором и первых этажах — её работы. В соседней комнате на третьем тоже есть пара её картин. — Она всё ещё рисует? — Да, это её хобби. У неё в кухонном шкафу спрятан набор художника. Или как там это у профессионалов называется… — Понятно, — тут я понял, что нужно переменить тему, и остановился на другом интересующем меня обстоятельстве. — Слушай, а ты, как я слышал, неплохо играешь на гитаре. Мирай снова взялась за гриф и едва заметно обнажила зубы. — Спасибо. Я уже три года как занимаюсь музыкой. Подтянула навыки игры на клавишных и гитаре как раз. Хочешь, сыграю? — Пожалуйста. Мне интересно. — Тогда давай начнём с гитары. Что хочешь услышать? — Давай что-нибудь, что нравится тебе. Она довольно кивнула и начала играть аккорды знакомой мне песни. Я почти сразу же узнал мотив группы «Oasis», её бессмертный хит. Внезапно Мирай негромко запела. Лирика песни смешалась с гитарным боем, и меня вновь заворожило. С переходом на бридж я решил в унисон с ней затянуть томным голосом строки из «Wonderwall». Так мы вместе спели ещё и припев, а затем моя возлюбленная порывисто переставила пальцы на грифе, и далее на весь этаж — а, скорее, и на весь дом, — так же зазвучали «Supersonic» и «Little By Little» того же коллектива. Эти британцы безумно нравятся Мирай. Как и соотечественники из Сиэтла – композиция «Heaven Beside You» следом за предыдущей выскакивала из-под её ловких пальцев, и исполнение было пронзительно трогательным. Мелодия «Radiohead», неожиданно вошедшая в очередь, несколько вскружила мне голову – так гипнотизирующе Прайс распевала «Jigsaw Falling Into Place». Канадцы тоже не остались в стороне – «Wake Up» ворвалась в музыкальный парад нежно и чувственно, однако с уверенным напором, затем, через минуты три, резко оборвалась, на высокой ноте, и в заключение была спета песня «Follow» группы «Breaking Benjamin». По окончании этого небольшого, но славного попурри я захлопал в ладоши и похвалил свою любовь за безупречную игру. — Раньше это всё добро предназначалось в основном для гостей, — промолвила она, ставя гитару на место. — Но гостей тут так и не было ни разу, и со временем я стала тут появляться всё чаще и чаще — вот и выучилась до «нормального» уровня. — Я вообще разучился играть на гитаре, — признался я, так и не вспомнив, когда в последний раз скользил рукой с лада на лад. — Вот как. А ты умел? — Да так, просто по прихоти рок-мальчика во мне. Ничего серьёзного, если честно. — Понятно. Ну, теперь… — Сыграй мне на барабанах! — тут же слетело у меня с губ. Мирай как будто выпала из реальности, однако быстро пришла в себя и согласилась, направившись к ударной установке. «Я хочу увидеть, как ты кричишь тут». Крик получился что надо. Всё началось снова с брейка, который перерос в быстрые рок-панк ритмы. Подчас казалось, что даже слишком быстрые… она играла так, словно сама сидит на раскалённом камне, который чуть ли не прирос к ней, и у меня появилась идея. Я совсем спонтанно схватил в руки её шестиструнку, включил комбик и принялся играть то, что помнили руки. А помнили они мало чего, поэтому получалась очень странная импровизация. Она была настолько плоха, чтобы её было неприятно слушать, но не настолько, чтобы безудержно хотелось остановить. Что-то было в этом шуме притягательное. Словно я пытался подстроится под душевную бурю Мирай, которая как будто бы даже и не заметила мой аккомпанемент. Она была, точно в изоляции. Для неё не существовало ни меня, ни гитары — никого и ничего, кроме стареньких барабанов и мощного потока не то гнева, не то отчаяния. Всё закончилось так же неожиданно, как и началось, — у Мирай просто сломалась палочка, когда она в очередной раз ударила по тарелке. И от этого я почему-то напугался, словно у меня самого во время игры слетела струна. — Как-то я такого не ожидала, — сказала она, переводя дыхание и вставая из-за остановки. — Ну, это не первый такой случай. У меня есть ещё несколько пар в ящике. Но ты, наверное, уже оглох? — Пожалуй, я в восторге, — ответил я честно. — Я рада, — она наконец-то осклабилась в полной мере. — Ну, тогда давай на клавишных сыграю. Мирай подошла к совершенно новому семиоктавному синтезатору, будто он был куплен только вчера. Когда включила его, она уселась и проверила звук, понажимав на пару-тройку нот. Меня поразило, как чисто и схоже с настоящим роялем он звучит. — Что бы такого сыграть… — она с хитрецой посмотрела сначала на меня, потом на картину луга, затем снова на меня, а следом на окно. Встала из-за инструмента и, ничего не сообщив, закрыла все окна с помощью жалюзи. Помещение полностью поглотил бордовый сумрак, но он тотчас же рассеялся, стоило Мирай нащупать где-то какую-то кнопку. По потолку причудливой цепью проходила гирлянда. Я заметил её только в тот момент. Она пылала радугой. — Ты знаешь, какое настроение у меня сейчас, — промурлыкала Мирай, не смотря в мою сторону, и, нахимичив с той же кнопкой, окрасила комнату в лазурный цвет небес. — Красота… — только и сказал я. Мирай ничего не ответила и уже вновь изящно выпрямляла спину за синтезатором. До моих ушей донёсся вздох. — Давай я сыграю тебе… мой Голубой период по Эйнауди. Я затаил дыхание. В глазах возлюбленной я увидал сверкание решимости. — «In Un'Altra Vita», — обозначила она номер, и магия звука завихрилась в воздухе. Это было что-то с чем-то. Воистину искусная игра. Мирай никогда не была профессионалом в моих глазах, однако её способности в тот день просто перевернули моё представление о людских способностях в принципе. Не знаю, что со мной тогда случилось, но движение её рук, плавное и выдержанное, заставило сердце моё биться чаще. Она играла в сдержанном темпе минуты две, а потом её манера стала грубее и как бы быстрее, но качество исполнения от этого отнюдь не пострадало. Я чуть ли не был свидетелем восьмого чуда света. Из-под её пальцев словно вылетали искры. Её голова своими убаюкивающими мерными покачиваниями, подобно дирижёру, управляла великолепным танцем нот. Глаза поблёскивали так, что казалось, Мирай вот-вот заплачет. И я мог вот-вот заплакать. Я испытал чувство точь-в-точь как при осмотре той картины ночного луга. В связи с этим в голове, вместе со стройным роем восхитительных звуков, пронеслись мысли: «Так прекрасна, так увлечена… И играет без сучка без задоринки, как истый музыкант. Словно художник, который точечными касаниями выверяет каждую деталь своей картины». И в этот момент на меня снизошло озарение. Я ещё раз окинул взглядом луг на стене и крикнул: «Я понял! Мирай, играй, сейчас вернусь!», после чего вьюном выскочил из комнаты и побежал к Наоми Прайс. Застал её в зале, сидящей в кресле и пишущей что-то в тетрадь. — Мисс Наоми, мне нужна ваша помощь! — Что такое, дорогуша? — Кисть… Мне нужна кисть! И две банки красок. Голубой и белый. Прошу! По-родительски улыбнувшись, она встала с кресла и прошла на кухню. Там она отдала мне нужные краски и кисть, а также стакан с водой. Со всем этим добром я немедленно вернулся к Мирай. Её игра продолжала трогать струны моей души, и под сильным впечатлением я чуть не опрокинул воду. Только вот она, похоже, даже не заметила, как я ушёл. Настолько была окунута в музыку. И уже на лбу её пробивалась испарина, а она всё неустанно скакала пальцами по клавишам. Призвав на помощь всю свою волю, я подошёл к пейзажу на стене и, заблаговременно расположив краски на столе, несмотря на скудное освещение, схватил кисть в руки, белую и голубую краски — и стал творить свою идею. Сначала это было одно ловкое и точное движение. Самурайским ударом я провел кистью по холсту — и оставил на ней след, похожий на след от падающей звезды. Такова и была моя задумка. Этому пейзажу не хватало сверкающей кометы на фоне Луны. И с помощью ещё некоторых мазков голубой и белых красок, я смог воспроизвести то, что недавно вспыхнуло в голове. Не доставало только деталей и, возможно, каких-то контуров, может, ещё каких-то оттенков, но это уже было похоже на желаемое. Я не художник, никогда им и не был, однако в то время, когда Мирай самозабвенно играла Эйнауди, ощутил себя великим творцом. Поэтому и захотел сделать нечто подобное, пока момент позволял. И какое же это приятное чувство… Когда я счастливо выдохнул, «буря» прекратилась. Игра была закончена. И невесть сколько она длилась… — Рэй, — обратилась ко мне Мирай, еле дыша, — я устала. К-как тебе? Я практиковала это с год. Мне кажется, у меня есть успехи, хех. — Не описать словами, как это было, — промолвил я и указал на нововведение в картине на стене. Мирай вяло вылезла из-за инструмента и включила свет в комнате. — Ты… ты́ это сделал? — спросила она холодно. — Да. Пока ты играла. Музыка вдохновила меня, и я решил привнести в этот шедевр ещё немного красоты. Что думаешь? — Это и вправду сделало картину чуть лучше, — она слабо ухмыльнулась. — Спасибо. Только по качеству комета немного уступает всему остальному. Надо её доработать. Но не сейчас, я попрошу позже бабушку это сделать. Она точно сможет. А сейчас я выжата. Рэй, сколько времени? — Шесть доходит. — Хочу спать. Ты ведь не покинешь меня? — Не покину, — не раздумывая ответил я. — Тогда посидишь тут, пока я сплю? — Посижу. — Я недолго, — она устало поплела в сторону двери. — Всего на часик. Можешь пока книгу почитать, у меня тут много чего есть… — Почитаю. Можешь ложиться. — Хорошего отдыха. — Спокойного сна. Мирай улеглась на своей постели в соседней комнате и почти сразу же потонула в сонной зыби. Я выключил свет в комнате «для гостей», и её снова залило лазурью. Стоило мне сесть на диван, как разум поглотили различные думы. Взгляд мой устремился на одинокий луг в бледном лунном свете. Мысленно я перенесся туда. На душе стало грустно и в то же время тепло. Ведь я принес подарком яркую звезду в одинокое ночное поле Мирай, где раньше не было никого, кроме неё. И сейчас лежу здесь, среди цветов, овеваемый летней прохладой, золотимый тихой блестящей луной, совсем один — только точно знаю, что скоро маленькая пигалица пробудится и сядет рядом.