Красный цвет

Саша сидел за рабочим столом. В комнате царил полумрак. Единственным источником света была настольная лампа, от которой исходило тусклое желтое свечение. Серые глаза бегали по строчкам на бежеватом куске бумаги. Ленинград старался изо всех сил, чтобы уловить смысл написанного, но выходило так себе. Буквы расплывались. Даже толстые линзы в оправе не помогали разобрать текст. Часы на стене мерно тикали, нервируя и безустанно напоминая о том, что время неумолимо движется вперед. Саша вздохнул и устало закрыл глаза. Его пальцы скользнули под очки и потерли веки. «Индустриализация, развитие советского производства… «Пятилетку за три года!» А мне потом сидеть ночами и разбираться с отчетами…» – подумал он, качая головой и снова пытаясь сфокусироваться на содержании документа. Вдруг ночную тишину прервала трель дверного звонка. Саша тут же рефлекторно спрятал бумаги в верхний ящик стола. Он быстро поднял взгляд на циферблат – стрелки показывали 12:43. Незваные поздние гости всегда не к добру. Особенно, если на дворе 1938 год. В голове тут же промелькнули имена всех знакомых, которых недавно увезли черные воронки. Саша прекрасно понимал: если хоть немного порыскать в его квартире, то необходимые улики сразу всплывут. Найдется или запрещенная контрреволюционная литература на задних полках книжного шкафа, или письма имперских времен, расстаться с которыми Саша был не в силах, или еще что-нибудь. А, может, ничего искать попросту не будут. Какие еще нужны доказательства, помимо буржуазного происхождения и связей с царской семьей? Ленинград поднялся и быстро пошел в прихожую, стараясь унять дрожь по всему телу и успокоить слишком часто бьющееся сердце. Липкое чувство страха разворачивалось где-то внизу живота. Сашины глаза, как назло, зацепились за небольшую сумку в углу коридора. На самом деле, он уже давно собрался на случай, если это все-таки случится. Запахивая старую домашнюю рубашку, Саша повернул ключ в замке трясущимися пальцами. – Доброй ночи, товарищ Невский, – раздался знакомый голос. Ленинград сжал челюсти чуть сильнее. Прошло уже двадцать лет, а он все еще ненавидел свою новую фамилию. В дверях стоял Михаил Московский, одетый в темно-серое форменное пальто. Его лицо было бесстрастным, а взгляд алых глаз — стальным. Аккуратно подстриженные пшеничные волосы почти полностью скрывались за фуражкой с красной звездой. – Здравствуй, Миша. Он открыл дверь шире и отошел чуть в сторону, пропуская нежданного гостя в квартиру. Его приезд, с одной стороны, вселял еще большую тревогу, но, с другой стороны, странным образом успокаивал. На лестнице Саша не увидел никого другого, но тем не менее был уверен, что столица приехал не один. Значит, остальные КГБшники решили не показываться и притаились на других этажах. – Что-то случилось? – не спуская глаз с Московского, спросил Саша. – Да так… – ответил Миша, проходя на кухню, – Хотел поговорить. – Я слушаю. – В каком состоянии промышленность в городе Ленинграде? – столица задал вопрос, снимая головной убор. – Опережаем пятилетний план, – спешно ответил Невский, пытаясь понять, насколько официального тона ему стоит придерживаться, – Если нужно, я сейчас могу принести отчет… – Опять бумажки… Да черт бы побрал эти твои бумажки! – раздраженно воскликнул Миша, – Знаешь ли ты, что на Кировском заводе – том самом, с которого началась Великая Социалистическая Революция – руководство ворует деньги? – Что? – мертвецки бледнея, переспросил Саша. – Да, именно то! Пролетарии работают в ударном темпе на благо страны, а верхушка… – Этого не может быть, Миша, – затараторил Невский, перебивая Московского, – я только недавно проверял их отчетность и все сходилось… – Скажи, ты знал? – Нет. – Что, покрываешь зажравшихся буржуев? – сощурился Миша. Он подошел ближе, заставляя Сашу съежится под его взглядом. – Нет, я предлагаю разобраться в том, что происходит, – едва слышно пролепетал Ленинград. Здравый смысл умолял остановиться, чтоб самому не попасть под горячую руку, но гордость не могла позволить раболепствовать перед столицей. Даже сейчас. Хоть Саша не питал особой симпатии ни к Кировскому заводу, ни к его руководству, но ему отчаянно хотелось попытаться защитить собственных жителей от несправедливости сталинского режима. – Какое разбирательство? Ты не доверяешь мне? – с нажимом проговорил Миша, – Сомневаешься в правоте советской власти? В глазах Московского читалось недоброе намеренье. В тех самых глазах, что раньше сияли нежностью и добротой. В тех самых глазах, что когда-то были голубыми. Саша помнил, как сравнивал их то с безбрежными морями, то с недосягаемыми небесами, восхищаясь их глубинной красотой, доверенной лишь ему одному. Он ненавидел красный цвет. Красное знамя заменило привычный триколор, красные звезды стояли теперь на месте двуглавых орлов, красная армия сотнями убивала людей во время гражданской войны. И самые прекрасные, родные, любимые глаза тоже стали красными. – Отвечайте, товарищ Невский! – Нет, не доверяю, Миша! – неожиданно для себя выкрикнул Саша, – Ты гребешь людей налево и направо, по первому же подозрению отправляешь их в ГУЛАГ или на тот свет… Так ты ведешь страну к светлому будущему?! Так ты хочешь добиться всеобщего процветания?! – А ну замолчи! – злобно шикнул Московский, с громким звуком ударяя кулаком об стену совсем рядом с Сашиным лицом, – Вы понимаете, в каком находитесь положении, товарищ Невский? Очнитесь и подумайте еще раз, стоит ли так разговаривать с представителем власти. Саша замер. Серые глаза расширились от испуга. В воздухе повисло искрящееся напряжение. Собрав остатки мужества, Ленинград сказал: – Нельзя убивать людей, даже не разобравшись в чем дело. Ты можешь делать со мной что угодно, но я не изменю своего мнения. Миша с силой схватил Сашу за челюсть и навис над ним, отрезая все пути к отступлению. – Я в последний раз спрашиваю. Ты знал? – Нет, – дрожащим голосом ответил Саша, чувствуя, как слезы застилают обзор. – Предатель Родины, – выплюнул Московский, сжимая пальцы на лице Невского еще сильнее. – Миша, мне больно. После этой едва слышно произнесенной фразы Мишин безумный взгляд немного потеплел. Московский выпустил трясущегося Сашу из рук, удивленно оглядываясь вокруг. По щекам Невского текли жгучие слезы, пока он зажимал себе рот, чтоб не разрыдаться в голос. – Прости меня, Саша, не знаю, что на меня нашло… Руки Московского заключили плачущего Сашу в объятия в тщетной попытке сделать хоть немного лучше. Ленинград не двигался. Все его тело окаменело и не слушалось. Хотелось вырваться, оттолкнуть, убежать, но вместо этого Невский продолжал стоять на месте, не в состоянии пошевелить даже пальцем. В дверь три раза постучали. – Товарищ Московский, у вас все в порядке? – спросил незнакомый приглушенный голос. Миша тут же отшатнулся от Саши, делая лицо более строгим, словно недавнего прилива нежности и не было вовсе. – Да, – крикнул он в ответ, – Выдвигаемся на проспект Стачек, товарищи. Московский водрузил фуражку обратно на голову и кивнул Ленинграду на прощанье. – До свидания, товарищ Невский. Входная дверь хлопнула. Ноги подкосились, а слезы хлынули новым потоком. Саша сполз по стене, молясь, чтобы соседи не слышали судорожных вздохов и всхлипов. На дворе стоял 1938 год. За окном чернела ночь. Ее естественную тишину ненадолго прервал звук проезжающей машины. Скоро в тисках репрессивной машины оборвутся жизни еще нескольких людей. Их кровь, пролитая напрасно, будет такой же красной, как флаг с серпом и молотом в углу.