Человек

      Мицуба Соскэ — человек.       Он был им при жизни, останется и после смерти, несмотря ни на что.       А люди, как известно, не едят мерзкую нечисть, вызывающую лишь рвотные позывы и отвращение.       Очередной спазм, заглушающий собственные мысли. Соскэ всхлипывает-стонет, зажимая рот ладонью, и давится воздухом — это единственное, что ему остаётся, ведь он ни за что не притронется к нечисти.       Даже преподнесённой прямо в руки от Коу, который утверждает, что голодать — ненормально.       Это ненормально — мучить и изматывать свое тело, ведясь на глупые предрассудки и наивно считая, что делает таким образом себе и окружающим лишь лучше.       Это ненормально — добровольно умирать и по кусочкам рассыпаться на глазах любящего тебя человека, желающего тебе лишь счастья, которого ты сам себя лишаешь.       «Ты ведёшь себя глупо».       Но Соскэ не слушает: он зажимает уши руками, одна из которых — чёрная, сухая когтистая лапа, и повторяет раз за разом:

«Я — человек... Я — человек. Я — человек!»

      Брезгливость и желание остаться человеком хотя бы в глазах младшего Минамото пересиливает голод, и он вновь отшучивается и говорит, что ему и так нормально, а тому — придурку без личной жизни — стоит побольше о себе думать, а не лезть не в своё дело.       О том, что он умирает на глазах Коу уже не в первый раз и, голодая, медленно сводит их обоих с ума, Соскэ не думает.       Он даже не предполагает, что кто-то оптимистичный и безрассудный, как Коу, способен по ночам рыдать в подушку, цепляясь за фотоаппарат, считая, что это единственное, что осталось от Мицубы Соскэ, который умер уже три, мать его, раза.       Ну, что же. Он и четвёртый раз переживёт.       Мицуба в очередной раз смотрит на мертвую нечисть, лежащую перед ним. Склизкая рыба со множеством сомкнутых глаз, из которых вытекает загустевшая от времени скверна.       Он пробует отщипнуть край плавника и даже кладёт себе в рот, но когда пытается его проглотить, организм протестует, и его рвёт.       Соскэ едва ли не плачет и, кажется, почти выблёвывает собственный желудок, да вот в чём ирония: его нет. Внутри него — лишь скверна. Та, которая вызывает в нём бесконечное отвращение.

***

      Соскэ не ест уже пять дней.       Наверное, прежний «он» был бы доволен этим фактом: мысль, что лучше умереть, чем есть нечто мерзкое, когда-то была очень яркой и даже значимой, а сейчас...       Она выцвела в его сознании, как когда-то сделанные им фотографии.       Соскэ рассыпается на мелкие кусочки: поддерживать свою почти человеческую форму попросту невозможно, и теперь он смотрит на слабую нечисть дольше, чем ему следовало бы.       В нём больше нет той брезгливости, заставляющей блевать от одного вида на трупы того, что и не жило никогда.       И человечности — тоже.       Всё же, интересно, какова рыба, служащая русалке, на вкус?       Он сейчас и узнает.       Зубы разрывают сгнившую плоть, с которой сочится скверна, а затем Мицуба с наслаждением жуёт, довольствуясь расползающейся во рту горечью, от которой приятно немеет кончик языка.       Как же вкусно.       К чему были все эти бессмысленные колебания, сопровождавшиеся пожирающим изнутри голодом? Кажется, он что-то рассуждал про «человечность»? Бред.       Он же не станет монстром лишь от того, что ест нечисть? Он всё ещё человек, которым останется навсегда, даже после смерти и становлением третьей тайной.       Рыбий глаз приятно лопается на зубах, и Мицуба невольно жмурится от удовольствия. Все пальцы в густой скверне, медленно стекающей по рукам и пропитывающей его свитер, и это, чёрт возьми, чудесно.       Он погружает пальцы, один за другим, в рот, облизывает их и сладостно причмокивает.       Наконец-то он способен утолить свой голод.       Мицуба Соскэ — человек.       Точнее, был им когда-то.