Хамелациум

С тобой я мир обрел в разгар войны… Ахиллес и Брисеида.

Восстание в Бюргербойклере провалилось. Это было прискорбно. И ожидаемо. И больно. Очень больно. Сломанные полицией ребра болели до сих пор. - Я говорил тебе не ввязываться в это, - грустно и язвительно. Дилюк менял ему повязку на груди. И осматривал рану. Огромный, почти чёрный синяк на левой стороне. Ввязываться действительно не стоило. Идея была провальной в зачатке. И он знал это. Как и знал, что это не финал. - Интуиция говорит мне, что всё не закончится так просто, - тяжёлый выдох. Дышать больно. Попытка самому лечь в кровать. Агония. Как же это чертовски больно. Холодный пот и чувство тошноты. У Кэйи всегда были свои источники информации. У Кэйи всегда была отменная интуиция. Поэтом. Только поэтому, ему верилось. Хоть и звучало это как бред. НСДАП у власти. Ну не бред ли? - Ты слышал их идеи? - попытка в шутку, глупая и бесполезная, - ты же понимаешь, если они придут к власти, меня ждёт что-то ужасное. Не можешь остановить - возглавь. Или вроде того. О, Дилюк понимал, но не верил. Кэйа, как не странно, немцем не был. Как будто по нему не заметно? Кожа смуглая, волосы смоль, глаза синие,- чёрные почти. О его национальности вопросов много. Ещё больше шуток. И ни одного ответа. Когда только Кэйа оказался у их дома, Аделинда без укора звала его «циганенок». Возможно она была ближе всего к правде. Но. Но, эта правда делала все только хуже. Сложнее. И, смотря, как Кэйа морщится в попытках дышать не полной грудью... Правда делала все больнее. - Я найду врача, - как бы невзначай. Как будто не специально перевёл тему. Как будто не было страха и кома в горле от этих мыслей и разговоров. Как будто все было в порядке. Кроме рёбер. Конечно, кроме рёбер. - Не смей! Приведёшь сюда постороннего, и нас обоих повяжут. На меня плевать, но на тебе бизнес, дом, - видно, как осёкся. Видно, как хотел сказать о семье. Да только семьи у них не осталось. Только они. И Аделинда, заменившая когда то мать. Пока говорил Кэйа дёрнулся, резко сел и схватил Дилюка за плечо. Лицо его исказилось в гримасе гнева. Вопрос о враче поднимается не впервые за эти десять дней. Кэйе становится только хуже. - Хорошо, не сегодня. Отдыхай, пожалуйста, - Дилюк поднимается с кровати. Помогает Кэйе лечь и гасит масляную лампу на стуле. Ему нужно отдохнуть. Им обоим нужно. Потому что это выматывает, потому что разговоры эти, не первый месяц длящиеся, душу вырывают и топчут. Потому что верить не хочется, но верится. Потому что Кэйа всегда оказывался прав. Это его способность с детства. «Цыганские фокусы и гадание на руке» - усмехается в мыслях, а потом потряхивает головой. Потому что теперь не смешно. Уже не смешно, и дальше вряд ли будет смешнее. Потому что страшно. Страшно, страшно, страшно. За него. За них. За страну. За дом. За семью.   На третью ночь после злополучного разговора, на тринадцатый день после неудачного восстания, из комнаты Кэйи раздаётся крик, а потом хрип. Так звучат умирающие старики, но не юноши в расцвете сил. Дилюк не заходит в комнату. Накидывает шинель прямо на пижаму. Дает указания прислуге. И просит Аделинду. Молит даже. - Сделай так, что бы он дожил до моего возвращения. А потом бежит. Бежит со всех ног. Нужный дом не далеко, но кажется, что он бежит слишком долго. Нужно быстрее. Ещё быстрее. Ещё немного... Он у двери. У старой деревянной двери. Стучит со всех сил, как будто от этого зависит жизнь. Ах, точно, ведь действительно зависит. Чужая жизнь, и его немного. Дверь открывает высокая женщина, длинные белые волосы, и маленький ребёнок на руках, явно готовый расплакаться. Оценивающе оглядывает его, а потом пару секунд смотрит прямо в глаза. - Вам повезло, что Кли не спала, - презрительно, - Альбедо, к тебе гости! Кричит куда то за спину и уходит. Оставляет дверь открытой, но не приглашает войти. Страшная Женщина. Так называемый Альбедо спускается по лестнице со второго этажа. Он взьерошен, заспан. Какого черта он спал? Он не может быть сонным, не сейчас! - Ах, это снова вы? Состояние пациента ухудшилось? - спокойно, размеренно, уверенно. Сил хватает только кивнуть в ответ, - Машина стоит дальше по улице, идите к ней, я подготовлю инструменты. На машине ехать долго. Бегом гораздо быстрее. Но, он не противится. Потому что голос мужчины напротив пронизан сталью. Потому что голос мужчины напротив был уверенный. Потому что Дилюк не в первый раз встречает этого мужчину, потому что они сотни раз обсудили все возможные сценарии. И исходы. Потому что Дилюк однажды, не впервые, но только сейчас так рьяно, ослушался Кэйи. В машине душно. Ночная прохлада не помогает. В двух увесистых сумках гремят инструменты. Противный металлический звон. Ужасный. Потому что ужас вызывает. До дома, подхватить сумки, и быстрее-быстрее-быстрее. Спальня Кэйи на первом этаже. Специально перенесли. Забежать в комнату, водрузить сумки на стол, зажечь все масляные лампы, зажечь люстру, и плевать, что электричество дорогое. Сейчас не до этого. Аделинда на коленях у кровати, держит Кэйю за руку. А тот лежит, не хрипит больше, но от этого только хуже, бледный, дышит едва. Альбедо заходит следом, достаёт из кармана стетоскоп. Повязку на груди варворски разрезает ножницы. И слушает. С ужасно серьёзным видом слушает. А сердце от этого делает кульбит. Страшно. За Кэйю страшно. За себя тоже немного. Он подходит к сумкам, достаёт какую-то ампулу и шприц. Вкалывает быстро, а затем поворачивается на них. Аделинду и Дилюка. И смотрит. Жуткий взгляд. Не предвещающий ничего хорошего. - Ему станет лучше? Укол поможет? - беспомощно спрашивает Аделинда, руки поджимают передник и трясутся. Она их ростила. Кэйа иногда оговаривался, называл её мамой. А она расцветала. - Я вколол морфин, ему не станет лучше от этого, - он поворачивается, ещё раз окидывает взглядом Кэйю. По бледному, синюшному почти, лицу, по огромному синяку на груди. И снова на них. - Спирт у меня есть, нужна горячая вода и полотенца, желательно светлые. Срочно. Аделинда кивает, убегает немедленно, суетится, из коридора доносятся её крики, - поручения другим слугам. - Что с ним, - вопрос в тишине, разбивают её только звук, - ужасный металлический звон, - инструментов. Огромная склянка, наверное спирт. И что-то металлическое и страшное, названия чему Дилюк не знал. - У него, как бы попроще сказать... Воздух в лёгких? - Но воздух и должен быть в лёгких, разве нет? - Не в той части лёгких. Больше они ничего не говорят. Альбедо обильно поливает инструменты спиртом, тоже самое проделывает и со своим руками. Подходит к кровати. На коленях у неё становится. И ждёт. Жутко, как же от этого жутко. От скальпеля в руках врача ещё страшнее. Но, Дилюк не лез, Дилюк верил. Дилюк, на самом деле, молился. Первый надрез,прямо по синяку, и густая, почти чёрная кровь, окропляет простыни.   Альбедо сосредоточен. От него зависит жизнь этого мужчины. Это происходит в первый, но, как ему кажется, не в последний раз. Так, хорошо. Вдох-выдох. Вскрыть гематому. Руки не трясутся, но сердце колотится, света ужасно не хватает, ничего не видно. Вдох-выдох. Выдавить сгустки крови, облегчить давление на кости. Руки все в крови. В черной, густой. Сгустки капают на кровать, а с кровати стекают на ковер. Дорогой наверное. Придётся выкинуть. Вдох-выдох. Разрез между рёбер, по освободившимся от крови мышцам. Не слишком глубокий. Нужно только вскрыть плевральную полость, просто удалить воздух. Руки всё же немного потряхивает. Он впервые оперирует. Впервые делает это сам, и уж тем более, впервые, в подобных условиях. Стоя у кровати, на коленях, на, вероятно, очень дорогом ковре. Вдох-выдох. Трубку в получившийся разрез вставить, и медленно, грушей, откачать воздух. Как же волнительно. Его первая удачная операция, не сложная, но в сложных условиях. Руки перестают трястись в предчувствии удачного финала, улыбка, лёгкая, едва заметная, играет на лице. Он справился. Всё прошло удачно. Вдох-выдох, обтереть тёплым полотенцем мужчину перед собой, освободить, наконец-то, обзор на хирургическом поле. И зашить, уже насвистывая непринуждённую мелодию. Пара глаз обращены на него с тревогой, но он их игнорирует. Его первая удачная операция, единственное, что волнует его сейчас. Он заканчивает шов, накладывает повязки, и поворачивается к людям. Они так сильно прижались к стене, что, кажется, вросли в неё. Он улыбается, самой обнадёживающей улыбкой, которую только знает. - Всё будет в порядке, операция прошла успешно. Скорее всего это произошло из-за того, что он слишком много двигался. Ему нужен покой. Полный. Я оставлю морфин на всякий случай, может понадобится в первые пять дней. Если будет просить по истечению срока - не давайте. Альбедо снимает перчатки и бросает их на ковер. Жалко ковер на самом деле. Собирает инструменты, обтирает их полотенцем и спиртом, и уже готовится уходить, когда его останавливает тяжёлый мужской голос. - Оставайтесь сегодня, вы весь в крови. Примете душ, вам подготовят гостевую спальню и сменную одежду. Отказываться смысла нет, поэтому он просто одобрительно кивает и уходит в след за суетной горничной.   Утро начинается в обед. Ночь прошла в суматохе. Он спускается со второго этажа. Прислуга взгляд к нему приковывает. Неприятно. Повернуть заугол, по коридору до конца, дверь справа. Комната пациента. На тумбе у кровати свежие цветы. Хамелациум. Красивый бело-розовый. Пахнет приятно. «Расцвет чувств» - на языке цветов. Он подходит к пациенту и снимает повязку, когда его резко хватают за руку. - Ты кто такой? - злость, ярость почти. Альбедо взгляд не поднимает, руку своё из хватки выдёргивает и продолжает работу. - Я врач. Нужно сменить повязку, - спокойно, беземоционально почти. Кэйа ложится обратно, не шевелится почти, тяжко дышит, и смотрит. Альбедо взгляд этот кожей чувствует. Пристально смотрит. Испепеляюще так. Альбедо взгляд поднимает, когда заканчивает с перевязкой. В глаза напротив смотрит. И тут же жалеет. Потому что глаза, - синие, чёрные почти, - как две бездны, тянут его внутрь, не отпускают, отступить не дают. Альбедо рукой им на встречу тянется, под глазом проводит большим пальце. Осекается. Руку резко убирает. Отворачивается, с трудом. - Температуры вроде нет, - оправдывается, как школьник какой-то. - Понравился? - усмешка, ехидца в голосе. Альбериху знаком этот взгляд. Не в первый, и, вероятно, не в последний раз его видит. Осматривает мужчину, белые волосы, собранные в неаккуратный хвост, светлая кожа, голубые глаза. Куда угодно, но не него смотрящие, голубые глаза. Превосходный ариец. Кэйа мыслям своим усмехается, к чувствам своим прислушивается. - Очень, - честно отвечает Альбедо, и поворачивается. Снова в омуты эти с головой. В них словно ночной небосвод и тайны мироздания спрятаны. И разгадать их хочется ужасно. Кэйа взгляд перехватывает. Глаза в глаза. Руку чужую берет, в это раз не со злостью, с нежностью даже, и на щеку себе возвращает, прижимается, ластится. Потому что тоже понравился. Потому что тоже очень. Забавный, но бракованный дуэт выходит. - Кэйа Альберих. - Альбедо Голдсен, - гладит под глазом, как и до этого, чуть надавливает и видит, как лицо под рукой морщится, и чувства смешенные, то ли в ужасе, - от самого себя, - отпрянуть, то ли надавить посильнее, до боли. Он не отпрянул, давление сбавил и продолжил гладить. О, эти глаза, - приятно познакомится. - Мне тоже, золотце, - усмешка и кличка, которая закрепится на долгие годы.   Кэйа вылечился. НСДАП начали свою политработу. Они встречались в городе, ходили на свидания. НСДАП почти получило большинство в парламенте. Альбедо познакомил его с Кли и Алисой, - милейшие женщины. Оскар Фон Гинденбург потерял доверие народа. Альбедо часто оставался на ночь в поместье Рагнвидров, в его, - Кэйи, комнате. Дилюк смотрел неодобрительно, но не вмешивался. Гитлер стал рейхсканцлером. Они смотрели на ночное немо с берега Шпреи. Звезды были прекрасны. «И вправду, как его глаза». Рейхстаг горел. Они рисовали с Кли в альбоме, когда в дверь постучали. Открылся западный фронт.   А потом случилась повестка, призвали медиков. А потом случился военный камзол, назначение штандартенфюрером и два дубовых листа, по одному на каждом плече. А потом случались письма. Частые. Ни о чем почти, главное не о войне.     Ты знал, ты был первым, кого я оперировал. Я был в восторге в тот день. И в ужасе, от того, в каких условиях пришлось работать. Даже забавно сейчас.   Кли прислала рисунки, на них есть ты и Алиса. Она скучает очень. По мне и по тебе. Уже пишет буквы, но твою фамилию никак не выучит, советую её сменить.   Солнце сегодня особенно яркое, не люблю такие дни, поэтому пишу тебе ночью, при свете масляной лампы.   Звезды сегодня особенно хороши.   С уважением к штандартен фюреру Альбериху,   Альбедо Голдсен.     Рисунки и правда очень милые. Фамилию менять не планирую. У нас льют дожди уже вторую неделю, слякоть и грязь. Скучаю по солнцу, люблю светлые дни.   Дилюк пишет из город, невзначай интересуется тобой, тоже прикипел душою.   От карт перед глазами к вечеру рябит, а от погоды ноют рубцы. Все, кроме самого первого. Ты был очень нежен с моими лёгкими.   С уважением к Унтер-артце Голдсену,   Кэйа Альберих.   P. S.   Война скоро закончится, что же мы будем делать?