Вселенски прекрасное

Диалоги с Девятым клоном совершенно невыносимое явление. Когда люди шутят о диалоге с самим собой, часто добавляют что-то о приятном человеке, в ситуации Дотторе и Девятого все было с точностью да наоборот, наверное было ошибкой слишком механизировать себя же. Девятый отдавал излишней машиной, донельзя был эгоистичен и язвителен, а сам Дотторе потихоньку начинал ненавидеть себя же, нет, ну не мог он быть таким и создать вот это! — Я понимаю, с возрастом ваш мозг начинает давать слабину, но в конце концов, не до такой же степени. Любой неуч таки поймёт, что здесь ошибка — клон с ехидной улыбкой тычет пальцем в чертеж, в голосе совершенное издевательство — Да не может тут быть ошибки! Если ты такой умный, то как в тебя, гения комнатного, Сандроне постоянно заливает слизь слаймов? Теперь некому тобой заняться, будешь ходить да похлюпывать — Дотторе хохочет не стесняясь, раз в пару месяцев видеть как самый самовлюбленный из всех клонов за собой оставлял частицы электро и пиро энергии, от которых того иногда коротило — очень уж забавное зрелище. Затем, когда он не мог вычистить все это самостоятельно, приходилось обращаться за помощью, а остальные клоны так же обладали природной любовью пакостить и издеваться над себеподобным, поэтому простая чистка превращалась в целый спектакль — Ну вот сидите, пенсионер, и разбирайтесь, что б вас механизмом наконец добило! Без отдыха и продыху тут горбачусь — и пока не получил по шее, быстро скрывается за дверьми лифта, уезжая на нижние этажи лабораторий, за живностью и пациентами надо было ухаживать. Дотторе бубнит что-то о субординации и том, что надо бы отключить к чертовой бабушке этого наглеца и возвращается обратно к чертежу, который только недавно сумел восстановить от пыли, ветра и прочих воздействий на несчастный кусок бумаги Он ломался над этой треклятой бумажкой битые сутки, механизм то собрал, только тот даже и не думал подавать признаки жизни, кроме того, что один раз изверг из себя заряд энергии прямо в пол, где сейчас красовалась изящная дыра, огражденая парой палок, и то для морального приличия, от падения на нижние этажи они бы никак не помогли Когда количество бумаг и записных книг на столе кажется уже ненормальным, а перед глазами начинает плыть, железная дверь открывается, во всем мире есть три человека которые входят без приглашения, Девятый, Капитано да Панталоне, вот именно последний и плавно появляется в дверном проеме. С его приходом вместо привычного аромата спирта и медикаментов появляется что-то отдаленно похожее на аромат Сумерских цветов скорби и Инадзумского Красноцвета, кажется очередные диковинные духи — Торе, мой дорогой, ты не подскажешь почему о твоем прибытии из Сумеру я узнаю самым последним? Что происходит, не поделишься? — голосом Панталоне можно убивать и лечить, до отвращения мелодичен, спокоен и приятен. Если бы Дотторе сказали под какой звук он хотел бы умереть, он бы не задумываясь ответил: под пение Панталоне — Не успел, извини. Работы конца и края нет, еще и этот — кивает в сторону лифта в котором в ту же секунду появляется Девятый — вечно под ногами путается — Ох, господин Панталоне, я рад вас видеть! Оригинал еще не делился с вами радостной новостью о том, откуда же столько у него работы? — подходя, целует руку девятого предвестника и ожидает целый спектакль. Панталоне ему был приятен, даже наверное нравился, но посмотреть на их реакции это бесценно. Когда тот качает головой и в ожидании рассказа смотрит на Дотторе, Девятый вынужден сжать кулак что бы не смеяться в голос — Лоне, во первых, это он и лучше сядь. Во вторых, я в процессе, так сказать, их возрождения. Итак, теперь у меня есть я и этот дряхлый валенок и все. Секунды молчания кажутся бесконечно долгими и смотря на лицо Панталоне, Дотторе вспоминает где же у него завалялась валерьянка и бутылка огненной воды, но Панталоне встав, кивает в пустоту и говорит «хорошо, я понял», уходя под хохот Девятого, которому тут же внеочереди прилетает подзатыльник. Рука перехвачена чужой, в перчатке Глаза в Глаза, эта модель была отлична не только мерзотностью характера, но и наличием глаз, а не визора, такое было только у Шестого, правда один, а второй представлял измененную модель визора — Не забывайтесь, Дотторе, остались только мы вдвоем, навряд ли кого удивит, что вы решили убить «меня» — держит крепко, оскорбленный таким действом и не получивший авиаций в честь возвращения из Сумеру с гнозисом, пока Дотторе разбирался с другими задачами — И ты не забывай, что создал тебя Я и разница у нас в век. Не думай, что летаешь выше всех — очень боюсь за твое эго. Кстати не вдвоем, ты правда думаешь, что я наделил тебя всеми правами « контроля» и не лишил тебя ими сейчас? — улыбка оригинала это оскал хищника знающему свою жертву, ему не нужно применять много сил и пафоса что бы все знали кто он, ему не нужно быть Девятым, на то ему мозг — что б меняться с годами — Работай, мой глупый друг, а я пожалуй отдохну — напоминать девятому о его месте это самое любимое занятие Дотторе, если раньше это было не так весело, то сейчас этим можно наслаждаться добрую вечность Перед тем как потянуть за ручку массивных деревянных дверей, Доктору кажется, что он слышал как что-то разбилось, впервые за время их знакомства он стучится, достаточно громко, что бы его услышали. Фора, дабы не получить вазой, прямой наводкой, в голову или дать Панталоне привести в себя в порядок — Если тебе очень интересно, Доктор, то да, я зол на тебя и если тебе очень интересно, то я не хочу тебя видеть! И если ты .- тирада заканчивается когда Дотторе, внезапно для себя же, обнимает Панталоне поперек груди, притягивая к собственной. — Успокойся, Лоне. Ты не можешь злиться на меня, это моя работа. Гнозис добыт, миссия выполнена. Не забывай, что цель оправдывает средства. И Средства уже восстанавливаются — он говорит тихо, не может понять чувства любовника в полной мере, но пытается ощутить их сквозь биение сердца. Медицина проще чужих голов. — Но я злюсь Дотторе. На то, что вынужден был видеть как Первый и Второй кричат в агонии, как они медленно погибают, пока я читал им несчастную «химию для чайников»! А затем я нес их в лаборатории! Торе, отпусти ты меня наконец! И ты даже не удосужился написать мне или зайти сразу — голос стихает отчаянно к концу и Дотторе слышит как голос любовника, впервые дрогнул, он чувствует как тот мелко дрожит, словно вышел на мороз раздетым — — А еще я злюсь на твое сраное спокойствие! Что б тебя механизмом разорвало к чертовой бабушке, может быть тогда ты проявишь хоть каплю сочувствия ко мне или своим .клонам! — Ругающийся Панталоне это то, что может увидеть не каждый и когда он наконец вырывается из крепкой хватки и развернувшись уже готов занести руку для хлесткой пощечины, но смотря в алые глаза напротив его как всеми силами электро прошибает. В глазах того самого, для совершенно всех и каждого, ужасающего, отвратительно-коварного доктора, того, кого отчислили из Академии с позором, того, кого боится и уважает добрая половина Снежной, в именно этих глазах он видит сожаление, слабость и совершенное непонимание что ж тут происходит и почему так реагируют, и вместо хлесткой пощечины одним резким движением притягивает Доктора к себе обнимая с совершенной нежностью, со всем, что может дать этому глупому докторишке, для которого человеческие чувства это загадка сложнее любого механизма, задача сложнее любой болезни и недуга, сложнее создания Бога и весь запал пропадает мгновенно — — Ох, Торе, прости меня. Я не должен был, в конце концов всякий клон похуже тебя будет, мой милый. Первый и Второй были важны мне, это очаровательные мальчишки, но ты важен гораздо больше. Я знаю, что ты их восстановишь, но это не важно. У тебя сердце бьется так, что его даже я чувствую -Последнее добавляет не думая, со смешком, лишь бы разрядить обстановку. Панталоне говорит едва слышно, только для них двоих. Контраст вызывает мурашки, от бессилия хочется опуститься на колени, да так и сидеть посреди собственного разоренного кабинета, слушая чужое дыхание и ощущая бешеное сердцебиение. Дотторе молчит достаточно долго, очевидно осмысливает услышанное и пытается выбрать правильную реакцию, но ни одна не подходит, поэтому он только сжимает чужую спину и только затем отвечает, кивнув самому себе — Все хорошо, не волнуйся. До инфаркта еще рано, есть как минимум пара сотен лет. — глухой смешок теряется в черни волос любовника — пойдем, кажется нам надо выпить. Да и Девятый поразвлекается подольше Даже Думать о том, что бы хоть немного разгрести разбросанные бумаги и осколки дорогих ваз — совершенно не хочется. Для полного и конечного умиротворения хватает ощущения чужой головы на плече, вина в бокале и тихого говора в самое ухо о любви, нежности и какой же все-таки глупый доктор ему попался, а в ответ слышать тоже самое, только на мертвом языке, которые Дотторе использовал от незнания как же по другому чувства выразить что б себя не чувствовать неотесанным идиотом, и смешок о том, что банкир не лучше, удалось же заставить ровно наполовину механическое сердце биться от вселенски прекрасного чувства, извращенно показываемого, но кто на что горазд И уже неважно, что там с клонами в криокамерах, как там надрывается и проклинает всё и всех Девятый Все это не важно когда рядом есть живое доказательство, что не все так плохо