непрожитая жизнь

      Просыпаюсь я от тревоги, граничащей с удивительно нехарактерным для меня чувством уюта и пониманием того, что кто-то нашёл во мне то, что я сам ищу, — впрочем, пока безрезультатно, — годами. Старое, давно забытое ощущение, стремление быть рядом. Я тебя не забываю. Ни на минуту не выходишь из головы, я почти боготворю тебя, игнорируя тот факт, что нам не суждено встретиться. Я выучил тебя от корки до корки. Ты во мне, где-то внутри, расцветаешь, вытесняя меня из меня самого. Теперь здесь слишком мало места для двоих.       Ладони горят, приятно отдавая дрожью от прикосновений. Каждой клеточкой своего нутра я чувствую твои касания, они застыли на моей коже так прочно, что теперь уже не содрать даже при большом желании. Я смотрю на них, улыбаясь как последний дурак, будто ты мог бы знать об этом, и понимаю, что последние часы — иллюзия. Ты помнишь, как всё началось?

***

      Мне страшно заходить внутрь. Я знаю, что ты там, и ты обязательно учуешь моё присутствие, как бы тихо я ни пытался проникнуть вглубь захламленной комнаты. Стою на пороге, рассматривая исписанную стену, большую четвёрку прямо посередине двери, провожу по ней кончиками пальцев. Не знаю, кто написал всё это, мне, если честно, даже малую часть здешней писанины не понять, но я всё равно пытаюсь: тяну время, насколько это возможно.       Я умею стоять так долго, умею забывать о времени, глядя в одну точку. Нет смысла скрывать, что в такие минуты я думаю о тебе. Скорее всего, я бы и в этот раз впал в спасительное состояние забвения, но двери резко распахиваются и кто-то, чьего лица я даже не успеваю увидеть, выбегает в коридор. Кожаная куртка, не по размеру сидящая на худых плечах, вместе со своим владельцем скрывается за ближайшим углом. Одна из немногих вещей, к которой мне удалось привыкнуть здесь — спонтанность. Их нельзя разгадать, они всегда держатся дальше от меня, всегда сдержанны, оттого я ничего не знаю и не понимаю, а когда они непредсказуемо затевают всякую ересь едва ли не каждую ночь (чего уж там, такое случается и утром, и днём, и вообще в любой момент: всё-таки за временем мы не следим), сам по себе смиряешься с тем, что придётся прожить это вместе с ними.       Я — фон, лишь часть декора их комнаты, сродни сушеных грибов и ягод на стенах и плакатов со старыми рок-группами. Меня не замечают, и так даже удобнее. Топот тяжёлых ботинок за поворотом больше не слышно, и я оборачиваюсь обратно, надеясь постоять здесь ещё немного. На самую малость сократить время своего пребывания рядом с ними. Вот только, повернув голову, я натыкаюсь на несколько пар внимательно наблюдающих за мной глаз, видимо, задающихся вопросом, что же я делал, находясь по ту сторону двери. Это непонимание длится всего несколько секунд, ведь, убедившись, что ничего интересного их гость из себя не представляет, каждый снова берётся за своё прежнее занятие. Переступаю порог, тут же слыша звук включившегося чайника и звон чашек.       Ты сидишь на своей кровати, сложив ноги по-турецки и настороженно повернув голову к двери, словно невзначай. Но мы же знаем, что так ты узнаёшь, кто пришёл. Ты тоже умеешь меня чувствовать. Вслушиваешься в шаги и дыхание, догадываешься по запахам и голосам. Тебе и так всё понятно.       Рядом с тобой на кровати лежит та рыжая девчонка, что зачем-то вечно приходит сюда, хотя её место вовсе в другом крыле. Тут её любят. Меня — нет, но это само собой разумеется. Сажусь напротив, на свою кровать, надеясь поразглядывать тебя пару мгновений, а натыкаюсь на так же повёрнутую голову в свою сторону. Это ничего не значит, конечно, но мне неловко. Стыдно, словно я опять даю поводы насмехаться над собой из-за чрезмерного любопытства, поэтому утыкаюсь лицом в блокнот, что я храню под подушкой. Все давно об этом знают, здесь не утаишь ничего материального, но каким-то образом я убедил их не смотреть внутрь с самого начала. Только там я могу давать себе фору, позволять этой одержимости находить своё место в плотных листах цвета слоновой кости. Каждая страница кишит мрачными набросками, твоё лицо, твои руки, длинные волосы, прозрачные глаза — всё это я давно знаю наизусть, могу рисовать, не глядя.       Боковым зрением вижу, как несколько человек покидают комнату, тихо скрипя половицами и колёсами. Дверь закрывается и, если я не ошибаюсь, нас тут остаётся четверо. Я, ты, рыжая девчонка и тот, кто пару секунд назад бережливо всучил мне кружку чая.       Мысленно, как и всегда, я пытаюсь сбежать из этого места, попасть в другое измерение, другую вселенную – куда угодно. Но щебетание твоей соседки сильно мешает. Она то и дело что-то шепчет тебе на ухо, вынуждая меня больно кусать щёку изнутри от понимания того, что тема её секрета, скорее всего, я, а потом как ни в чём не бывало продолжает смеяться и рассматривать страницы потрёпанного журнала, лежащего на подушке перед ней же.                    Проходит, кажется, не больше десяти минут, когда я, поднеся кружку с горячей жидкостью к лицу, слышу твой голос. Впервые за сегодня и, возможно, даже несколько дней. Он направлен не к рыжей — она ушла минуту назад, не к тому, кто уже несёт мне тряпку (от неожиданности у меня дрогнула рука и некоторая часть чая пролилась, мгновенно впитываясь в покрывало и мои носки). Ты говоришь это мне. — Возьми, — тихо, почему-то будто бы вкрадчиво произносишь, протягивая мне какие-то диски в руке, а я смотрю и хочу ущипнуть себя, потому что никак не выходит принять ничего из происходящего. Ты улыбаешься. Самой настоящей улыбкой, пускай стеснительно натянутой на лицо, но это не поддельная эмоция, которой тебя кто-то научил ещё в далёком детстве. Это то, как улыбаются нормальные люди, а не те, для кого эмоции — лишь необходимое в обществе действие. Это первый раз, когда я вижу тебя таким, с едва-едва заметно проступающим румянцем на бледных щеках. В груди что-то щемит.       Забираю пластиковые плоские кружочки из твоих ладоней и даже не касаясь знаю, какие они у тебя ледяные. Смотрю на своё искажённое лицо в отражении серого, красиво переливающегося материала и не могу сдержать улыбку. Слабую, измученную и наверняка очень глупую. По спине бегут мурашки: ты, наверное, даже не знаешь наверняка, какие диски мне дал, что на них записано, но отдаёшь, улыбаясь так... обезоруживающе. Так, будто для тебя это тоже много значит, будто ты знаешь, сколько ещё я буду слушать записанную музыку, прокручивая в памяти этот момент раз за разом. — Спасибо, — голову я не поднимаю, потому что самый шумный наш жилец уже вернулся с остальными, звеня всевозможными бусами, колокольчиками и подвесками на жилетке, и он, конечно же, успел заметить, что я держу в ладонях. Только к моему большому удивлению ничего не сказал, хотя пара громких остроумных лозунгов о их вынужденном уходе из комнаты уже прозвучала.       Все всё знали заранее. Улыбки нет больше ни у меня, ни у тебя, Слепой, но я почти слышу, как сдавливает мои лёгкие.