Если я убью для тебя

      Телефон рушит ночную тишину, оповещая о входящем звонке. Чонвон косится на экран, думает, кому пришла в голову мысль звонить ему около полуночи, с его расписанием пора бы десятый сон видеть, а не на звонки отвечать. Просто так совпало, что почему-то не получилось провалиться в сон. В последнее время это становилось сделать всё сложнее, сон отчаянно ускользал каждый раз, стоило голове Яна коснуться прохладной поверхности подушки.       Чонвон принимает вызов с неизвестного номера, хотя обычно так не делает. Ему в принципе не нравится разговаривать по телефону.       Звонящим так поздно ночью оказывается Джей.       — Что бы ты сделал, если бы я сказал, что ради тебя убил человека?       Вопрос бьёт ножевым ударом. Хисын ведь всегда говорил, близкий человек ударит тебя не со спины. Он всегда зарежет тебя спереди.       — Что ты имеешь в виду, хён? — он пытается звучать расслабленно, пряча своё беспокойство куда-то поглубже вовнутрь, чтобы никто и никогда не добрался.       — Мог бы ты любить меня сильнее, Чонвон-а, если бы я сказал, что убил кого-то ради тебя? — повторяет вопрос Джей.       Чонвон молчит.       — Я смотрю в отражение зеркала, но не понимаю, кого я там вижу. Мне кажется, все мои руки в крови, и что кровь повсюду, к чему я прикасаюсь или приближаюсь, — продолжает говорить Чонсон, его язык немного заплетается, кажется, он пьян, — если я решу сдаться полиции, если меня поймают, я просто скажу, что это была самооборона. Что я усвоил урок, и это больше не повторится. Но что ты сделаешь, Чонвон? Что ты мне скажешь на это?       — О чём ты вообще? Ты... ты убил кого-то, хён? — в голосе младшего слышится тревога и страх, как бы он не пытался их скрыть.       Чонвон подносит руку к своим волосам, зарываясь в них, и присаживается обратно на кровать, потому что ноги его отказываются держать. В голове пазлы отчаянно не хотят складываться в общую картинку, как бы он не пытался.       — Я сделал это ради тебя. И, если честно, я ничего не чувствовал.       Чонвон молчит некоторое время, пока не признаётся вслух.       — Я не знаю, что сказать.       — Ты сдашь меня полиции? — голос Чонсона надломленный, трескается, как тонкий лёд под весом тяжёлых шагов. — Твоего дяди, который издевался над тобой всё это время... его больше нет. Ты свободен, Чонвон-а.       Младший ему верить отказывается.       — Ты правда совершил убийство?       — Да, — выдыхает Пак. — Я убил его своими руками для тебя. Чтобы ты был свободен. Два дня назад ты сказал, что он снова приходил к тебе домой. Я отслеживал его маршрут каждый день, я делал это каждый день на протяжении последнего месяца. Я знал, что он был у тебя, но... я сомневался, понимаешь? Но, Чонвон-а, он снова напал на тебя, и я всё осознал. Я всё понял.       — Что ты понял, чёрт возьми? — сдавленно шипит младший, пытаясь сдержать подкатывающую к горлу истерику.       — Что я зря дал этому затянуться. Я пробрался к нему домой и ударил его ножом несколько раз, пока он спал. Он больше не проснётся.       — Где ты сейчас? — спрашивает Ян.       — Я отмыл пол его спальни от крови, избавился от улик, сжёг свою одежду, но мне всё равно кажется, Чонвон-а, что его кровь — она везде. Она повсюду. Я пытаюсь отмыть руки, но они не отмываются. Скажи мне, ты любишь меня сильнее? Я ведь убил для тебя. Ты пустишь меня, если я сейчас приеду?       — Да.       Чонсон звонок сбрасывает.       От телефонного разговора до момента их встречи лицом к лицу проходит тридцать минут. Жалкие полчаса кажутся вечностью, Чонвон всю её проводит за разглядыванием дурацкого рисунка на обоях: они бежевые, все в каких-то мелких цветочках. Ян пытается сосчитать их количество, но сбивается после пятидесяти три раза подряд.       В голову лезут дурацкие воспоминания, его жизнь, словно чёрно-белая кинолента: как они с Чонсоном ели вафли на завтрак, щедро политые кленовым сиропом, как делали все подростки; как мама оставляла ему деньги на личные расходы на тумбочке у входной двери; как умерла бабушка, и мама погрязла в депрессивных мыслях, не сумев из них выбраться. Как в его жизни объявился дядя, взявший над ним опеку, как он избил его в первый раз. Как Чонвон осознал, что они с Джей-хёном больше, чем друзья, потому что чувства старшего к нему стали вдруг очевидными. Как они прикоснулись друг к другу без одежды, получив первый сексуальный опыт. Как целовались до безумия и нехватки воздуха, потому что всё было ново и интересно. Как продолжалось насилие со стороны дяди, и как болели отбитые рёбра, и расцветали синяки. Как Чонсон-хён эти синяки зацеловывал, оставляя влажные следы от своих губ и языка поверх уродливых отметин. Как Чонвон признавался и клялся, что однажды не выдержит и убьёт своего дядю или попытается хотя бы сбежать из дома. Он правда не планировал совершать убийство... Это ведь просто глупые мысли, которые лезут в голову, когда ты молодой и обозлённый. Он просто планировал сбежать из города.       Через самые долгие тридцать минут в жизни Чонвона, в дверь стучат. Чонвон сам утягивает Джея в объятия, прижимает к себе так сильно, до хруста костей, как может, пытаясь отогнать от себя действительность, в которой он остаётся один.       — Я вызвал полицию сам, я признаюсь, — тихо сообщает ему старший, проводя рукой по мягким тёмным волосам младшего. — Я слышу сирены.       — Я не могу поверить, что ты смог кого-то убить, — жалобно говорит Ян, хватая старшего за руки. — Скажи, что это шутка.       — Нет, Чонвон-а, — Пак качает головой, — тебе моей любви всегда было мало, а я делал всё, чтобы заполучить твоё сердце. Посмотри на меня, Чонвон, я даже убил человека вот этими руками.       В доказательство своих слов он вырывает свои ладони из чужих и поднимает их. Ему до сих пор кажется, что они красные, пропитавшиеся чужой кровью насквозь.       — Я не буду лгать полиции, — продолжает он. — Но ты должен понять, Чонвон-а. Я убил не только его. Я убил и самого себя. Я перестал быть собой, ради того, чтобы быть кем-то для тебя, кем-то, кого ты хотел видеть на моём месте. Я делал всё, что ты попросишь, но тебе мало. Ты жадный, Чонвон-а. Ты жадный до бесконечности. Надеюсь, теперь ты будешь счастлив, ведь для меня обратной дороги нет. Теперь я свободен от тебя тоже.       Чонвона тошнит. Он чувствует тошноту от позднего ужина, который съел ранее, он чувствует горечь от глаз напротив, в которых нет ничего — ни чувства вины, ни любви, ни слёз. Там бездна. От неё Чонвона выворачивает наизнанку желчью пару раз в туалете.       Сирены полицейской машины воют совсем рядом, должно быть, машина уже припарковалась в их дворе. Несколько полицейских врываются в дом и надевают на руки Чонсона наручники, зачитывая ему его права.       Что ж, теперь они все свободны друг от друга.       Действительно, а что Чонвон бы сделал, если ради него убили человека?       Ничего. Ничего бы он не сделал.