Единственный конец

Яд из организма никуда не делся. Не делся и не денется, просто потому что он не успеет выбраться за оставшиеся минуты из этой тюрьмы. И Фёдор это понимал, когда вкалывал в себя этот самый яд, слушал условия игры и выбирал самый лучший план побега. Правда, теперь появилась проблема в виде новой болезни, ведь свой организм переоценивать просто-напросто не стоит, особенно если совместить нежеланное купание в ледяной воде и ограничение по времени. Но Достоевский с самого начала был готов к проигрышу. Он прекрасно понимал, что шанс выжить слишком уж маленький, однако и у Дазая шанс не больше, а значит умрут они вместе, пусть и в разных частях тюрьмы. Эта мысль заставляет его усмехнуться, пока он отползает к стене, просто, чтобы удержать себя в полусидячем положении. Кажется, после смерти человек попадает туда, во что верит, а значит и Фёдор попадёт в свой идеальный мир через несколько минут. Принять собственную смерть сложно, но всё же оказалось куда проще, чем он думал. В глазах постепенно начинает рябить и темнеть, а всё тело ватное и жутко болит. Настолько, что Достоевский с удовольствием бы перерезал себе вены, лишь бы перестать это чувствовать, а поэтому он пытается дотянуться и надавить ногтем настолько сильно, чтобы оставить хотя бы маленькую ранку, а дальше изнеможенное тело само поймёт, что делать. И струи крови начинают литься слишком уж активно, пачкая как белую тюремную одежду, так и пол вместе со стеной вокруг Фёдора, а сам он уже перестаёт видеть. Закроешь глаза — темно. Откроешь глаза — темно. Попытаешься проморгаться — темно. А вместе с приходом этой темноты и сознание начинает медленно уходить, а на его губах появляется лишь слабая улыбка, ведь теперь вместо темноты он видит нечто иное. Боли уже нет, как и связи с реальностью, а поэтому душа Достоевского оказалась где-то в чаще тёмного леса, который кажется слишком уж тихим и уютным, в отличие от всех тех лесов, в которых он бывал до этого. А церковь перед ним выглядит слишком уж заманчиво, поэтому приходится идти туда. И теперь его тело совершенно не ватное, оно невесомое настолько, что кажется ещё немного и он просто улетит если слишком уж неосторожно шагнет. А ещё за ним тянется тонкая кровавая дорожка, пока он не оказывается на пороге этого храма, а в его теле, кажется, уже просто не осталось крови. Лишь размазанные капли рядом с глубоким порезом и по всей одежде, которую теперь не отстирать. Да это и не важно, ведь он прекрасно понимает, что мёртв, пусть и стоит сейчас перед церковью с перерезаной веной и весь в крови, пока в голове мелькают воспоминания из жизни с тихой молитвой на фоне. Точно. Кажется, душа самоубийцы не попадает ни в ад, ни в рай, а лишь продолжает скитаться, ища покой. Фёдор лишь вздыхает, ведь его смерть вполне можно назвать самоубийством. Сначала вколол в себя яд, а потом попытался свести свои страдания к нулю. Кажется, теперь в этой церкви ему предстоит провести много времени, а поэтому он спокойно заходит внутрь, осматриваясь. Иконы, характерный запах ладана и горящие свечи, с которых стекает воск, однако сами они не уменьшаются в размерах. Побродив ещё немного, он находит несколько комплектов сменной одежды, одна из которых выглядит как его обычная, а другая более тёплая. Видимо, мозг хорошо постарался придумать лучшее место перед смертью, чтобы не приходилось скучать так долго. Ещё немного походив, он находит чайник и кран с водой, а рядом несколько пакетов с чаем, который, по всей видимости, тоже не будет заканчиваться, сколько не пей. А за окном начинается гроза и ливень, пока в самом храме неожиданно начинает играть тихая духовная музыка. Да, в таком месте он будет совершенно не против провести кучу времени наедине с собой, пока его наконец-то не настигнет покой. И Фёдор заваривает чай, усаживается около окна и лишь одними губами шепчет молитву о победе над агенством, а так же о скорой смерти и остальных эсперов, которые вполне могут попасть к нему в храм и скрасить его одиночество.