Когда малиновка прилетает на холм

      Робин Бакли боялась трёх вещей: бешенства, землетрясения и разговора с Нанэ Фолсон. Не по причине какого-то гнетущего страха перед «индейской дикаркой», не по причине волнения о том, что подумали бы окружающие, и даже не по причине тех сплетен, в которых Нанэ Фолсон разговаривала с бешеными собаками и могла попросить духов земли вызвать землетрясение.       Робин Бакли боялась разговора с Нанэ Фолсон только потому, что эта «индейская дикарка» ей очень, очень нравилась. Бакли не принимала этих стереотипов о дикости и не решалась даже мысленно назвать Нанэ «индейской принцессой», ведь то означало бы видеть в Нанэ только её природу, незнакомую, странную. Но Робин видела вовсе не это.       Робин видела в Нанэ отличную, молчаливую бегунью. Бакли часто уходила с репетиции оркестра через спортивную площадку, чтобы увидеть там одну единственную Нанэ, старательно и постепенно пробегающую круги в свете закатного солнца.       Но все ждали увидеть только то, как она поёт песни с солнцем и ветром.       Робин видела в Нанэ ученицу из списка лучших по литературе и видела у неё на парте зелёный томик со стихотворениями Джона Китса. Однако все были уверены, что она знала «О, капитан! Мой капитан!» наизусть и читала как молитву. Никогда не спрашивая, как она вообще относилась к творчеству Уолта Уитмена.       Робин видела в Нанэ стильную девушку. Ей нравилось, как она одевалась, как ухаживала за волосами, так красиво падающими на прямую спину. Робин Бакли всегда отмечала, как чутко она относилась к своей обуви — всегда чистой и обязательно подходящей к куртке. А вот когда Нанэ Фолсон надевала красный свитер, у Робин Бакли просто земля под ногами плавилась (так она была в нём хороша).       Но все ждали увидеть у неё головной убор из перьев.       Робин видела в Нанэ Фолсон печальную старшеклассницу. Прижимающую к груди учебники, раненой ланью смотрящую на крепких подростков. Старшеклассницу, всегда оборачивающуюся на любой шум. Однако почему её серьёзное и печальное лицо стало ещё тоскливее? Связано ли это с выходом из кабинета мисс Келли?       Робин сидела поодаль, как обычно. В школьной столовой она была как мох — сидела где-то на севере, прямо у стены, сливаясь с картиной. В чём-то они с Нанэ Фолсон всё же были похожи — обе не слишком вписывались в общепринятую школьную норму. Они никогда бы не сели за один стол с популярными ребятами, с чирлидиршами, со спортсменами (хотя Нанэ была отличной бегуньей), с музыкантами (хотя у Робин был идеальный слух), их не приняли бы к себе математики или даже те ребята, считающие себя эльфами или колдунами.       Робин и не хотела вписываться. Что до Нанэ — она не могла знать. Но могла заметить, как быстро карие глаза начинали метаться рядом со столиком баскетболистов, в какую тонкую нить превращались её губы.       И как едва-едва дёрнулось всё её тело, как только тот блондин (Джейсон?) окликнул её:       — Эй, Нанэ? Тут важный разговор. По твоей части. Нужна помощь эксперта.       — Да, реально, — закивал второй баскетболист. — Скажи: если мы окажемся в лесу, какие ягоды есть можно? Я говорю, что красные, но этот кретин говорит, что жёлтые!..       — Да потому что красный — это цвет опасности, идиот, — смеялся Джейсон, а после перевёл взгляд на Нанэ. Она, высокая, серьёзная, с упаковкой апельсинового сока, стояла спиной ко всей компании.       — Рассуди нас, Осенняя дочь! — крикнул один из сидящих, каламбур которого вызвал одобрительный смех.       Робин видела, как Нанэ выдохнула и повернулась.       — Джейсон, — начала она, и под звук её ровного голоса все затихли. — Я не знаю ответа. Я не жила в лесу.       — В смысле? Ты же скво.       У Робин от резкого ужаса перехватило дыхание. Все притихли окончательно, только в коридоре ещё слышались голоса. Нанэ подошла к нему и тем же ровным голосом заговорила:       — Джейсон, это ты белый блондин, популярный баскетболист, который задирает каждого второго и не знает ни одной физической формулы. Это ты наверняка станешь королём выпускного, не зная имён и половины голосовавших за тебя. Это ты не поймёшь, почему в колледже у тебя нет такой же власти, как в старшей школе. Это ты стереотип. Не я.       Робин уже спрыгнула с подоконника, но Нанэ вдруг уверенной походкой вышла из столового зала.       — Ну что, — улыбнулся Джейсон, — ожидаем тайфун от духов природы в ближайший час?       И под новый шквал одобрительного смеха Робин выскочила вслед за Нанэ, стараясь не вслушиваться в эпатажные и всё более примитивные шутки, которые подростки, за неимением хорошего вкуса, принимали за удивительное остроумие.       Тайфуна никто не дождался. День был пасмурный, но прохлада приятной, освежающей. На заднем дворе школы в обеденный перерыв можно было совещаться даже по поводу захвата мира — тишина, покой и секретность были такими поразительно-реальными, что, казалось, для посещения этого места требовался пароль.       В каком-то смысле пароль имелся. Точнее, условие: быть или разбитым, или уже склеенным. По трогательной случайности и Нанэ, и Робин условиям соответствовали и увидели друг друга под раскидистым боярышником над дальними трибунами.       Тёмные брови невинно, по-христиански опустились. Но прежде чем обычно такая молчаливая Нанэ Фолсон решила бы что-то сказать, Робин Бакли просто открыла рот, позволив словам выпорхнуть, как свадебным голубям:       — Ты его очень круто подстегнула, между прочим, я оценила, да. И... эм... я тоже люблю апельсиновый сок. Ты знала, что у нас в школе его состав ещё не самый плохой? Там оставили большую часть витаминов, и у меня даже нет аллергии.       — ...ты хочешь поговорить об апельсиновом соке?       — Ну, я могу говорить о чём угодно. Если не хочешь говорить об апельсиновом, можем поговорить о другом. Вишнёвый? Томатный? — Робин подошла ближе, сев рядом на трибуны. — Я неплохо разбираюсь в этом.       — Я заметила, — Нанэ Фолсон улыбнулась, а Робин Бакли вдруг подумала, что все её знания в сфере состава концентрированных соков были нужны в её жизни только для этого момента.       — Мне порой кажется, — начала Робин, смотря на серый горизонт, — таких, как Джейсон, делают где-то на фабрике. В настройках что-то типа: противная физиономия и мозг как фасолина.       — И не забудь настройку повышенного мудачества.       Они переглянулись, прежде чем тихо засмеяться.       — Знаешь... не хочу кидаться в крайности и стереотипы, в моей ситуации — это вообще иронично...       — Нет. Бей их той же монетой.       — Я хорошо знаю, как эти типичные школьные спортсмены, в моём случае баскетболисты, могут быть очень... жестоки. Даже странно. Что за проклятая социальная группа.       Робин не знала, что говорить. Она вспомнила, что вообще-то должна была бояться, нервничать и говорить ерунду, ведь сейчас реализовывался один из трёх её страхов. Но по какой-то причине в этой полуденной пасмурной тишине её страхи словно сократились на один пункт. Потому что пить сок на пустых трибунах с Нанэ Фолсон оказалось совсем не страшно.       Страшным был только её сгустившийся взгляд влажных глаз, устремлённый в лесной пейзаж под грустным небом.       — Мне... очень жаль, что это случилось сегодня, — Робин аккуратно, стесняясь то ли своей неловкости, то ли возможности не быть услышанной сосредоточенной Нанэ, подсела чуть ближе.       — Я нечасто вижу тебя в школе.       — А ты ищешь? — Робин усмехнулась.       Ветер чуть не перехватил её тихое:       — ...да.       Дружелюбная усмешка застыла на красных губах Робин Бакли. Ресницы задрожали, руки вспотели. Пришлось быстро что-то придумывать.       — Ха-х... ну, сыщица из тебя не очень, я почти не пропускаю школу.       И хотела было похвастаться своими навыками наблюдениями, только быстро сообразила, как бы жутко это звучало, несмотря на отсутствие сталкерской мотивации.       Нанэ Фолсон провела рукой по волосам и повернула лицо к Робин Бакли. Которая начала вдруг краснеть, понимая, что такую ситуацию не рассматривала ни в одном своём сценарии. Сидеть с ней казалось таким невозможным.       — Может, сыщица из меня не очень, но... я вдруг поняла, что жду понедельника, вторника, четверга и пятницы. Дни оркестровых репетиций. Мы никогда не разговаривали, и я никогда не говорила: ты здорово играешь. Я заслушалась однажды. Меня вдохновляет твоё усердие.       Робин Бакли сидела напротив Нанэ Фолсон и сглотнула восклицание об ожидании понедельника, вторника, четверга и пятницы. Дней её тренировок. Ведь с этим восклицанием могло вырваться ещё кое-что. И так выдающее себя распустившимися красными цветами на белом лице.       — Здорово тогда, что мы сейчас разговариваем, — пробормотала Робин, не зная, куда смотреть, но чувствуя сильное желание запомнить улыбку на смуглом, добром лице Нанэ.       — И правда. Я Нанэ Фолсон.       — Робин Бакли.       Они пожали руки друг другу, не говоря столько всего, сколько хотели сказать. Как, например, то, что в представлении не было смысла — они обе прекрасно знали имена друг друга. У Робин были мягкие, небольшие ладони, а пальцы привыкли только к клапанам трубы. Никак не к ладоням более подсушенным, длинным и уверенным.       Но Робин знала, что могла быстро привыкнуть.       — Спасибо, что пошла за мной. Думаю, разговор с тобой привёл меня в чувство.       — Нет проблем. Я вообще думаю, что у нас с тобой много общего.       — Я не играю на трубе, Робин.       — А я не бегаю десять кругов и не люблю Китса, но...       Она осеклась под распахнувшиеся глаза Нанэ, под её медленно появляющуюся улыбку. Робин растерянно закусила губу.       — ...или кого-то там ещё, я Китса просто так ляпнула. Вот! Но я, эм... как уже говорила, мы с тобой обе любим соки и нас обеих не сильно жалуют эти тупые баскетболисты. И все остальные, да. Так что я, знаешь ли, в теме. То есть, я хорошо понимаю. И готова поддержать. Всегда.       Робин наконец-то сделала выдох.       — Я была готова дружить с тобой уже после фабричной баскетбольной теории, Робин Бакли. А, постой, это же предложение дружить? Или я не так поняла?       — Да, да, это оно! — сразу подхватила Робин, засмеявшись от незнания, как иначе скрыть неловкость.       — Тогда действительно хорошо, что мы заговорили. Пришли на площадку незнакомками, а уйдём подругами? Удивительно.       Робин только облокотилась на расставленные за спиной ладони и глубоко вдохнула. Начало их дружбы заверили серые облака, но вскоре весть дойдёт и до солнца, до луны, до самых звёзд.       — Ты точно не можешь попросить какого-нибудь духа надрать им задницы?       Нанэ выпрямилась. Серьёзно посмотрела на Робин. У той вновь перехватило дыхание: неужели она всё испортила? Вот так сразу?       Нанэ наклонилась к её уху и прошептала:       — Робин... открою страшную тайну: я не знаю ни одного слова по-чоктавски.       И отпрянула, смеясь в ладонь. И Робин стало в тот пасмурный, прохладный момент так солнечно, так тепло.       — А как же твоё имя?       Нанэ задумалась.       — Да, подловила.       — А что оно означает?       — Кажется... «холм»?       — Вот. Встаёшь на этот холм и посылаешь всех баскетбольных и не только придурков нахер.       Нанэ обняла себя за плечи и посмотрела куда-то вниз. В тёмном плену её волос, в оттенении, блеснули карие глаза. Перед которыми точно громом проносилось что-то совсем не радостное, заставляющее её смуглые пальцы сжать ткань куртки. Робин не решалась говорить, дождавшись, когда Нанэ повернёт голову и аккуратно спросит:       — Встанешь там со мной?       — Учитывая, что моё имя означает «малиновка», я могу быть твоим музыкальным сопровождением.       — Малиновка, которая играет на трубе... шах и мат, духи природы.       Девичий смех, прильнувший к ветру, коснулся облаков. Те тоже хотели бы засмеяться, но могли сделать это только с дождём, поэтому решили не портить хороший момент. Однако засмеялись громким проливным смехом, как только две старшеклассницы вернулись в школу. Они почти распрощались у кабинета мисс Келли, однако Нанэ заметила дальше парней в зелено-белых бомберах. И, посмотрев на Робин Бакли с хорошо натянутой улыбкой, предложила ей первую дружескую забаву: провожать друг друга до кабинета по очереди. Сегодня провожала Нанэ на правах предложившей. Она заботливо положила руки Робин на плечи и увела в другую сторону, будучи слишком сосредоточенной, чтобы заметить, как Робин Бакли теперь целиком стала красным от смущения цветком.       Пусть Робин Бакли теперь боялась только двух вещей, Нанэ Фолсон слишком хорошо знала, как жестоки бывают школьные баскетболисты.