Паутина Мойры. Том 1. Начало Игры

      Дэмиан вошёл в зимний сад. Он сразу увидел сидящих на скамье спиной ко входу отца и рядом с ним Аню. Мальчик хотел подойти и уже было ступил на первую ступеньку, но передумал и решил подождать. Вроде бы ничего страшного не происходит. Сидят и тихо о чем-то разговаривают. О чем - не слышно. Будет же хорошо, если Аня найдет общий язык с его отцом, так ведь? А то обе их встречи не задались. То она на него накричала, то потом очень боялась. Пусть поговорят. А он посмотрит.       Дэмиан сложил руки на перила площадки и стоя наблюдал. Через время Аня, кажется, заплакала. Юный Десмонд хотел идти к ней. Но отец махнул ему рукой: "Кыш". Мальчишка остановился. Как отец узнал, что он здесь? Потом Дэмиан увидел, что Аня уже не плачет, а сидит и смотрит неотрывно на его отца. Эх, жалко он не слышит, о чем они разговаривают.       "Удивлена? Ещё бы! Ты второй человек, кому я это говорю. Почему? Потому, что только ты можешь меня понять. А первый - моя жена Мелинда".       Аня внимательно слушала с широко раскрытыми глазами, шоком и недоверием отразившимися на лице.       - Вы с ней… насколько я понимаю… не очень хорошо ладите, - осторожно подбирая слова, сказала Аня.       "Это сейчас, а когда это случилось, мы были хорошими друзьями".       Донован потёр переносицу двумя пальцами и посмотрел на фонтан уставшим взглядом. Мужчина собрался с духом и снова мысленно обратился к девочке.       "Это случилось 18 лет назад. Сразу после свадьбы я сбежал на фронт. Я мог избежать призыва. Но не стал, не воспользовался ни статусом семьи, ни своим собственным положением, ни фамилией. Я ушел добровольцем под именем Донована Коннарса, взял девичью фамилию моей бабушки по маме, чтобы отцу было сложнее меня найти и вернуть".       Политик снова замолчал, делая перерыв. Аня посмотрела на собеседника. Его всегда распрямленные плечи сейчас сутулились, в глазах появилась печаль, между бровями залегла глубокая морщина.       - Может не надо, если так тяжело… - предложила девочка.       - Не перебивай! - ее грубо прервали. - Надо!       В голове Донована Аня видела, как мелькали калейдоскопом сцены взрывов, стрельбы, гул самолётов, много убитых и раненых солдат. Голова телепата была развернута к фонтану, но видела она далеко не воду: грязь, кровь, стоны боли, крики, разруху, насилие и застывший навечно взгляд очередного молодого паренька.       "Я прослужил почти год, потом попал в плен. Они разговаривали с вестсальским акцентом, и решил, что нахожусь у врагов. Наивно полагал, что им нужна информация. Ошибался. Да и что важного могут знать простые солдаты? Я был ранен. Меня качественно вылечили, неплохо кормили. Я недоумевал, почему так хорошо обращаются с пленными? Единственное, что не вписывалось, - заставляли пить неизвестные таблетки и кололи в вены непонятную субстанцию розового цвета. Потом из соседних камер стали пропадать узники. Их уводили, и они больше не возвращались. Через время один вернулся с повязкой на голове. Я не знаю, сколько дней его не было. Неделя или больше. Нас держали в подвале. Чисто, нет сырости, но света дневного тоже нет, только лампочки в коридоре. Их не гасили на ночь. Я не знал, сколько уже там нахожусь. Я считал дни с того момента, как пришел в себя, ориентируясь на приемы пищи. Парень из соседней камеры после возвращения стал сам не свой: ходил кругами, все время что-то бормотал под нос, ни на что не реагировал - ни на шум, ни на свет, ни на еду - ни на что. Через три дня его увели, а его место занял другой. Он вел себя похоже, но этот хотя бы ел. Когда с него сняли повязку, я впервые увидел шрамы на его висках".       Аня слушала его рассказ, с каждым словом приходя все в больший ужас. Помимо ее лаборатории были и другие! Сколько лет подобное продолжается?! Сколько уже людей убили эти "учёные"?! Как это остановить?       "Парня со шрамами каждый день уводили люди в белых халатах. Чаще всего назад его приносили, бросали на нары и уходили. Он просыпался среди ночи, ходил кругами и что-то бессвязно бормотал. Я не мог разобрать слов, как ни старался. Однажды парень просто разбил себе голову о каменную стену. При этом все время кричал, что больше не может так, не может их слышать. Кого их, я тогда так и не узнал. Были и другие. Много было и камер, и людей. А потом настала моя очередь.       - Не устала? Сделать перерыв?"       Аня отрицательно покачала головой. Она сложила руки на коленях и внимательно слушала рассказ мужчины о его жизни. О том, что не знал никто, кроме его жены.       "Я очнулся в послеоперационной палате. Мои руки были привязаны, к ним тянулись капельницы. Прибежавшие врачи стали что-то измерять, смотреть, записывать. Голова раскалывалась, а они задавали кучу вопросов, лезли фонариком в глаза. Это все, что я запомнил.       Немногим позже пришел другой доктор. Мужчина средних лет, вокруг его глаз расходились морщины, волосы частично покрывала седина, уголки на тонких губах опущены вниз. Он не представился, но внешность его я хорошо запомнил. Он присел рядом с кроватью и рассказал, что провел операцию на моем мозге, что теперь я могу видеть будущее, и тут же спросил, не было ли у меня после пробуждения видений или голосов. Ничего такого не было, о чем я ему честно рассказал. Через несколько дней меня перевели назад в камеру. И начались нескончаемые тесты. Они спрашивали, что случится сейчас, что произойдет завтра, то отгадай, что нарисовано на закрытой картинке, то сложи пасьянс на картах рубашкой вверх, и много ещё чего.       Проходили дни, недели, месяцы, годы. В общей сложности пробыл там почти три года. Но об этом я узнал, лишь когда выбрался. Моя операция не принесла им желаемого результата. Я был бесполезен. Как-то совершенно случайно услышал, как один из руководителей приказал избавиться от ненужного мусора. То есть меня. Врач, меня оперировавший, отстаивал меня как мог. Я был одним из нескольких выживших после операции и единственным, кто не сошел с ума. Может быть потому, что у меня не проявились способности, которых они жаждали.       Я решил непременно сбежать. Сбегая на войну, я хотел умереть. Но насмотревшись на смерть сослуживцев, на их страдания и предсмертные муки, на то как страдали пленные и подопытные, я хотел жить. Не важно с кем и где, я просто хотел жить. Я не знаю, почему не решился на побег раньше. Может быть, в глубине души надеялся, раз я "пустой", как называли меня они, то просто отпустят за ненадобностью. Но, когда я узнал, что жить мне осталось дня два, я решился. Получится или нет, не знал, но был уверен - как минимум нескольких заберу с собой.       Меня вели на следующее занятие мимо операционной. Оттуда выносили тело. Очередному бедолаге не повезло сюда попасть. Я увидел окровавленные скальпели, сваленные на тумбе. План созрел мгновенно. Я никогда не был буйным. За два года, что длились мои тесты, ни разу не проявил агрессии. Я не видел в этом смысла. Меня не связывали, когда вели на проверку, просто сопровождал один охранник.       Я метнулся к скальпелям и схватил несколько. Одним я сразу перерезал горло охраннику, кровь брызгала во все стороны, но мне было наплевать. Или я, или они. Для меня выбор очевиден.       Вторым скальпелем перерезал горло хирургу. Он был настолько погружен в свои мысли об очередной неудаче, что не сразу обратил внимание на шумиху вокруг.       Я запасся скальпелями и убивал всех, кто встречался мне на пути. Сколько не пытаюсь, не могу вспомнить, сколько их было. То ли десять, то ли пятнадцать. Помню только, как на шум толпой выскочили охранники и люди в белых халатах.       Как в тумане помню, что, убегая по коридору, я наткнулся на баллон с газом, помню, что открыл его на всю, теряя драгоценные секунды. А потом со всех ног бежал на выход. У них на каждой стене был наклеен план эвакуации. За два года я запомнил его наизусть.       Я выбрался наружу и оказался на каком-то заброшенном заводе. Спотыкаясь и падая, я бежал как мог. Мне казалось, что бежал. На самом деле, еле шел. А потом меня отбросило взрывной волной. Я отключился.       Когда очнулся, была ночь. Я побрел наугад. Завод оказался на окраине заброшенной деревни. Плелся не зная куда. К следующему вечеру встретил людей. Солдат. Сначала меня испугались и чуть не убили. Я бы и сам себя испугался: весь в грязи и крови, не брит и не стрижен три года.       Я назвал свое настоящее имя и фамилию. Хватит с меня войны. Пора домой.       Из слов солдат понял, что заброшенная деревня находилась в Остании, до границы с Весталисом около тридцати километров. Оказалось, все это время я был в Остании. Я был в плену у своих же, был подопытным у своих же сограждан, у тех, кого шел защищать на этой войне.       Отец приехал за мной на следующий день. Я всем говорил, что был в плену. Быть пленным не так зазорно, как позволить ставить над собой эксперименты.       Я вернулся домой и с головой ушел в политику и бизнес.       Через два года родился Деметриус. А ещё через год стали проявляться способности, которых так ждали те учёные. Только не как образ видений, а как пророческие сны. Тогда я рассказал правду единственному моему другу - моей жене Мелинде.       Ещё через два года родился Дэмиан.       Те люди, вернее нелюди, поковырялись в моей голове, в моей крови, в моей ДНК, как дети в песочнице. Они хотели добиться наследственной передачи способностей.       Я не знаю, как будет с Деметриусом, но, если у них получилось задуманное, у Дэмиана тоже могут быть пророческие сны. Мне он никогда об этом не расскажет, мы не настолько близки. А вот ты другое дело. Помоги ему, объясни все. Если он кому-то и доверит такую тайну, то только тебе. Ты самый близкий для него человек".       - С чего вы взяли? - удивилась девочка.       - Отсюда, - он прикоснулся ко лбу. - А ещё он стоит у дверей почти с самого начала нашего разговора и волнуется о тебе. Или не заметила? - политик лукаво прищурился.       - Заметила. Устала отмахиваться от его мыслей.       "Если способности проявятся, помоги ему, объясни ему все вместо меня. Я поэтому тебе всё рассказал. Позаботься о нем. У меня в жизни два самых ценных сокровища - мои сыновья. И одного из них я доверяю тебе".       - Почему?       - Он ведь тебе нравится. Ведь нравится?       Аня смутилась, покраснела и кивнула.       - А почему "если", раз вы знаете будущее? - взволнованно прошептала гостья.       "Я могу видеть лишь отрывки, вырванные из общей картины сцены. Я не могу задать вопрос и получить на него ответ. Будь так, я бы уже нашёл того, кто готовит в стране восстание и хочет напасть на соседей, выставив виновным меня. Порой мои видения чёткие и я просыпаюсь с уверенностью, что это точно произойдёт. Иногда это размытые образы, над значением которых приходится поломать голову. Временами мне снится что-то банальное, например, что я буду есть завтра на обед. А бывает это что-то далёкое, что случится через несколько лет. Да и будущее - не константа, его изменить можно одним случайным действием или словом".       - А теперь беги, Дэмиан тебя заждался, - Донован посмотрел на собеседницу и улыбнулся легкой, немного грустной полуулыбкой: "Я надеюсь, не надо повторять про секреты?"       - Я бы сказала скелеты. Достали, смахнули пыль и снова убрали в шкаф, чтобы никого не пугать.       - А ты забавная, Аня.       - До свидания, господин Десмонд.       - До свидания, мисс Форджер.       Девочка соскочила со скамьи, кивнула мужчине и пошла в сторону выхода, туда, где на площадке возле дверей стоял Дэмиан.       Когда Аня была уже у лестницы, она снова уловила мысль политика, едва различимую: "Я не могу ей так просто сказать, что у неё твои глаза, Бэлль". И в этой короткой фразе Аня услышала столько боли и отчаяния, сколько не набралось за весь предыдущий рассказ.