all the love I'm ever shown

Когда Минхо открывает свои глаза, все ещё темно. Ночной холод, кусаясь, проскальзывает под одеяло, и заставляет его крепче обхватить свое тело руками. Несмотря на незнакомую обстановку запах напоминает Минхо, где он. Парень делает вдох — ощущение дома наполняет его — и расслабляется снова, улыбаясь самому себе. Повернувшись налево, Минхо видит Джисона, освещённого голубым светом экрана. В ушах наушники: он смотрит какие-то видео. Это зрелище такое знакомое — практически часть самого Минхо — что-то такое же естественное для него, как дыхание или моргание. — Хэй, малыш, — говорит он хриплым и все ещё сонным голосом, дотрагиваясь рукой до бедра Джисона. — Не можешь уснуть? А потом случается это, и Минхо видит, как глаза Джисона мгновенно сверкают, превращаясь из теплых в болезненно отчужденные. Тот не моргает, ждёт, когда Минхо уберет свою руку. Ночной воздух посылает дрожь по спине Минхо, когда он слышит голос младшего, холодный и совсем не похожий на голос Джисона, которого он знал и любил всю свою жизнь. — Не называй меня малышом. ⁠

🟔 🟔 🟔

Телефон звонит в 6:32. Через две минуты после будильника Минхо, ведь Джисон точно знает время его пробуждения. Минхо садится, лицо сморщенное, во рту сухо. Он прочищает горло и отвечает. — Джисони? Тот не отвечает. Единственное, что слышит Минхо, — рваные выдохи. Это продолжается ещё мгновение. Затем Джисон всхлипывает, и Минхо снова закрывает глаза. Желание обнять его отзывается глубоко в груди разрывающей плоть болью. — Дыши, милый. Джисон всхлипывает, сдавленный звук долетает до Минхо, словно острый кинжал, пронзающий кожу. Один быстрый удар — а потом оружие выдергивают, но Минхо уже истекает кровью. Он дает младшему время выплакаться, держит глаза закрытыми, чтобы не дать пролиться собственным слезам. Прочищает горло ещё раз, чтобы голос не надломился. — Скажи мне, что случилось, чаги. — Я пошел…– начинает Джисон, его голос слабый и заплаканный. — Ты знаешь, как это бывает — мне было плохо и тревожно, — бормочет он. Минхо слышит шум машин, звуки разговоров вокруг, и понимает, что Джисон в людном месте. Минхо хочется обнять его и защитить от людей и от него самого так сильно, что перехватывает дыхание. — Так что я хотел… Я хотел развеяться. Пошел на пляж, чтобы полюбоваться закатом, но… Он снова всхлипывает. Минхо обнимает колени и кладет на них голову. До зуда хочется дотронуться до Джисона, стереть его слезы. Он ощущает холод в собственной кровати и скучает по теплу Джисона, по его улыбке. — Но солнце не садится за морем, когда море находится на востоке, хён. Из-за плача голос поднимается до скулежа. Минхо успокаивает его. Говорит ему дышать и напоминает не извиняться. Как жестоко то, что он лишён простой радости утешать Джисона, когда тот в этом нуждается. Как жестоко, что он не может выразить свое разочарование, зная, что это только прибавит Джисону боли. Так продолжается ещё некоторое время. Минхо считает вдохи и выдохи Джисона, стараясь, чтобы голос звучал твердо, пока те наконец не становятся спокойнее и ровнее. — Джисон, милый, — говорит он несколько минут спустя, когда Джисон наконец утихает, — при всем твоём уме, ты такой глупый. Джисон издает тихий смешок, и когда Минхо слышит этот звук, он наконец позволяет себе дышать. — Как ты мог подумать, что солнце будет садиться на востоке, Сон~а? — Я не знаю, — ноет тот, затем хихикает и называет себя дурачком, делает глубокий вдох — и Минхо слышит это. Плечи немного расслабляются. Они разговаривают, пока не наступает время Минхо собираться на работу, затем разговаривают снова, когда он идёт на станцию. Джисон напоминает ему, когда нужно завернуть за угол, заявляя, что уже считал количество шагов Минхо до станции, так что неудивительно, что сейчас он угадал. Он хвастается тем, сколько мелочей знает о жизни Минхо. Смеется, когда тот поправляет его, говоря, что это лишь благодаря тому, что он бесчисленное множество раз бегал на свои лекции из дома Минхо за последние два года. Джисон смеётся и болтает, но этого недостаточно. Ни количества минут, ни числа слов никогда не будет хватать. Минхо мог бы пить эссенцию из каждой крупицы Джисона, но никогда бы не напился вдоволь. А из-за расстояния утолить жажду становится еще сложнее. — Я люблю их. Правда люблю. Но когда вся семья сразу, иногда становится слишком… Слишком много притворства. — он издает смешок — слабый, невесёлый звук. — И я даже не могу насладиться тем фактом, что они собрались в доме на пляже, потому что он на чертовом восточном побережье. До прибытия поезда остаётся ещё несколько минут. Сейчас утренний час пик, так что Минхо носит свой рюкзак спереди. — Всего несколько дней, малыш, — говорит он, несмотря на то, что они оба знают, что речь не идёт о нескольких днях; несмотря на то, что они оба знают, что дело во всей жизни Джисона. Джисон на миг затихает, Минхо слышит лишь шум, исходящий от людей вокруг него. Когда он наконец говорит, голос Джисона снова звучит тихо. — Прошлой ночью мама застукала меня за перепиской с тобой. Сказала, если я буду тратить меньше времени на болтовню с тобой и больше на поиски хорошей девушки, скоро у нее может появиться ещё больше внуков. Боль ударяет по Минхо с ужасающей силой, но в основном это из-за Джисона, вынужденного лгать и постоянно жить под таким давлением, что он ломается прямо на людях, один в чужой стране. Больше, чем окунуть родителей Джисона в реальность, Минхо хочет найти способ утешить Джисона, быть рядом с ним, даже если он не может быть с ним вместе. — Я думал, что нравлюсь им, — говорит Минхо, убеждаясь, что преувеличенная надутость явно слышна в его голосе, и Джисон снова хихикает, тем самым немного ослабляя узел в груди Минхо. — Нравишься, но думаю, они хотят внуков без шерсти и когтей. Минхо отправляет угрозу, что когти его котов оставят свои отметины на его лице, когда он вернётся в Сеул, и Джисон наконец громко смеётся, как раз в то же время, как Минхо смотрит на электрическое табло с расписанием, которое говорит, что поезд скоро прибудет. — Джисони, — начинает он, и он до ужаса не хочет это говорить. Но Джисон понимает. Как и всегда. — Да, хён. Я постараюсь заснуть пораньше, и мы поговорим, когда ты будешь возвращаться домой. Я люблю тебя. Поезд приходит, из-за его громкого объявления на станции слова Джисона трудно услышать. Горло Минхо сдавливает, но он напоминает и себе, что осталось лишь несколько недель, что когда-то Джисон вернётся и Минхо сможет заключить его в объятья — мир будет казаться нормальным снова. — Я тоже люблю тебя, Сони.

🟔 🟔 🟔

Он лежит не смыкая глаз в три часа уже второй своей бессонной ночи, когда по Минхо бьёт осознание: он жалок. Он проживает день за днем, двигаясь механически, на автомате. Время лечит все раны, как он твердо верит, и он даёт себе предостаточно времени. На работе все хорошо, и он встречается с друзьями, когда может. Наверное, никто и не видит этого, кроме его котов, особенно прилипчивых и ласковых в последнее время. Минхо справляется, но он по прежнему жалок. Проблема бессонных ночей в том, что они слишком напоминают ему о Джисоне, о том, как Минхо звонил ему и Джисон говорил с ним своим тихим спокойным голосом, пока Минхо не уснёт. О том, как они проводили целые ночи напролёт вместе, признаваясь друг другу в любви тихим шепотом и горячими поцелуями. О том, как он просыпался от сообщений Джисона, делящегося с ним мыслями, что были у него на уме, и снами, что он видел. Ночное время было временем Джисона в словаре Минхо, и даже несмотря на то, что он медленно учился засыпать и просыпаться, не проверяя свой телефон в ожидании сообщений или звонков, когда он не мог заснуть и его пальцы двигались сами по себе, пытаясь найти номер Джисона, это все ещё было так же больно, как удар под дых. Настоящая проблема — это, конечно, то, что всё напоминает ему о Джисоне. Ранние утра и тихие ночи, распустившиеся весенние цветы и их любимое кафе, добавившее в меню новые блюда, и глупый темно-бордовый диван со всеми его подушками, которыми он практически не пользуется, и все мысли самого Минхо. Всё напоминает ему о Джисоне. На следующий день он встречается с Сынмином и Чонином. Они пьют, он слушает, как они тараторят о работе, — и это приятно, весело. На время он забывает обо всем, кроме вкуса алкоголя и болтовни его друзей, утопающей в шуме бара. Он вызывает для них такси, когда они пропускают свой последний поезд, и возвращается домой пешком, чтобы освежить голову. Потом он выблевывает все, что выпил вместе с желчью и лежит в кровати до утра. Сон снова избегает его. Он смирился с этим после месяцев боли и бессонных ночей, проведенных в желании больше никогда не видеть свет следующего утра. Он смирился с этим. Боль никогда не уйдет, а следующее утро будет наступать всегда. Интересный факт о наличии соулмейта состоит в том, что, когда ты отдаешь кому-то часть своей души, ты забываешь подготовиться к возможности того, что ее заберут и уйдут с ней прочь. Время лечит все раны, но время не отращивает оторванные конечности, время не возвращает пропавшие кусочки душ. Минхо уверен, что он больше никогда не будет целым снова.

🟔 🟔 🟔

Маленькая девочка заканчивает свою партию, с трудом умудряясь не споткнуться о собственную ногу, и мужчина средних лет встаёт, чтобы начать хлопать так, будто он только что был свидетелем пьесы, победившей в премии «Тони». Так в голову Минхо и приходит мысль. — Он определенно ее отец, — шепчет он, наклоняясь влево, к Джисону. Следит за взглядом Джисона: он мечется от девочки к мужчине, а затем младший улыбается. И эта скрытая, подавляемая, лёгкая улыбка заставляет сердце Минхо трепетать. Он снова наклоняется, чтобы ещё раз прошептать, предлагая: — Хочешь поиграть в игру? Глаза Джисона наконец останавливаются на нем, почти возмущённые, широко распахнутые, как бы кричащие «здесь?», и Минхо ухмыляется. Продолжает. — Кто первый определит родителя ребенка, зарабатывает очко. Джисон ничего не говорит, но его рука беззвучно проскальзывает в пространство между ними, чтобы пожать ладонь Минхо. Они оба улыбаются и обращают взгляд вперёд. Минхо опережает соперника на милю, потому что у него быстрые рефлексы, в то время, как на Джисона сильно влияет толпа, и потому, что родители Джисона сидят слева от него и бросают на сына взгляды всякий раз, как тот хихикает, угадав, а ещё потому, что Джисон чуть больше увлечен представлением, так сильно хлопая своей маленькой племяннице, стоит ей появиться на сцене, что забывает об игре; и его челюсть отвисает, раскрывшись, когда Минхо бесстыдно указывает на брата Джисона и его жену и говорит: «Восемь против трёх. Я говорил, что тебе стоит просто сдаться». Так Джисон и делает, и остаток концерта балета проходит так гладко, как только может пройти наблюдение за маленькими детьми, пытающимися танцевать. Затем следует ужин с семьёй Хан в изысканном ресторане, в котором заказ чего-то кроме «ещё воды» означает для Минхо пожизненный долг. Племянница Джисона, Суюн, все время сидит у Минхо на коленях, показывая ему игры, в которые играет на своем планшете, и слегка отвлекаясь только когда он запускает очередной «самолётик» с едой в ее рот. Всё это неплохо. Минхо ест, потягивает вино и почти забывает о давлении от ужина с семьёй Джисона. Смотрит на него через стол, и ловит его нежную улыбку, которая тут же превращается в ухмылку. — Не льсти себе. Ты нравишься ей только потому, что выглядишь как главный герой в шоу, которое она смотрит. Минхо улыбается в ответ, сладко и невинно. — Ты ревнуешь, что я нравлюсь ей больше, чем ты? У нее просто есть вкус. Разве не так, Суюнни? Суюн кивает, сидя на его коленях, и Минхо с видом победителя приподнимает брови. Джисон фыркает. — Надоеда. — Ты всё равно меня любишь. Проходит секунда — момент, в который Минхо застывает при мысли о взглядах на них родителей Джисона, о выражении лица Джисона. Тот быстро меняет его, показывая Минхо язык, прежде чем ответить: — Нет, не люблю. Минхо сказал это не в качестве проверки, вовсе не чтобы узнать, подтвердит ли это Джисон в присутствии своих родителей, пускай и в шутку. Боль от того, что он не сделал этого, в любом случае одинаковая. В машине достаточно места, на случай, если Минхо захочет воспользоваться услугами их персонального водителя, после того как брат Джисона уезжает со своей семьёй на отдельной машине, но Минхо не хочет ютиться в этом крошечном пространстве рядом с родителями Джисона. Не хочет перекидываться вежливыми улыбками и дружескими беседами, тогда как его рука остаётся тщательно прижатой к колену, а не держит ладонь Джисона. Он кланяется и желает им доброй ночи. Заставляет ноги передвигаться одну за другой, пытаясь выкинуть из головы картину перекошенного от боли лица Джисона. Несколько часов спустя Джисон появляется у него в дверях, и Минхо солжет, если скажет, что не предвидел этого. На лице младшего до сих пор написано всё то же выражение боли. — Прости, — говорит он, целуя губы Минхо, не утруждаясь проверить, дома ли сосед Минхо по комнате, изголодавшись по чему-то большему, чем просто физическое желание. — Прости, хён, — повторяет он. Минхо шикает на него, снимает их одежду деталь за деталью, пока они двигаются к кровати, губы, языки и зубы исследуют обнаженную кожу. Минхо опускает его на кровать, нагибается, слизывая с губ остаточный привкус вина, и мычит, чувствуя под собой твердеющий член Джисона. — Хён, — мнется Джисон, его таз поднимается, стремясь получить от бёдер Минхо всё возможное трение. — Хен. Пожалуйста. Отчаянные руки царапают кожу Минхо, притягивая его ближе, и он поддаётся. Снова целует Джисона. Прикусывает кожу чужой шеи ровно так, как любит: медленно зализывает после того, как вонзятся зубы, — и от этого Джисон издаёт такой звук, что Минхо снова чувствует себя опьянённым. — Скажи мне, чаги. — Т-трахни меня, пожалуйста. Минхо бы никогда не отказал Джисону в его желании, но он останавливается, чтобы напомнить ему — напомнить им обоим прежде, чем желание превзойдет логику. — Завтра утром у тебя встреча за завтраком. Джисон скулит и роняет голову на подушку, волосы беспорядочно разбрасываются. Он хватает лицо Минхо обеими руками и смотрит на него снова, затуманенный взгляд наполнен большим, чем Минхо может разобрать. — Мне все равно. Ты нужен мне. Я хочу быть твоим. Он чувствует, как его затягивают в ещё один поцелуй. Глубже. Грязнее. Жадный язык Джисона практически не Минхо возможности дать ответ. — Я буду нежен, — наконец отзывается он, но Джисон трясет головой. Поднимает на него нуждающиеся, умоляющие глаза. — Нет — нет, пожалуйста. Ты нужен мне, хён. Пожалуйста. И у Минхо заканчиваются силы. Не отрывая губ от Джисона, он хватает все необходимое с прикроватной тумбочки. Он слабо растягивает его, ведь знает, что Джисон любит, когда немного больно, когда воздух вышибает из лёгких, — и сейчас все именно так. Минхо толкается в него, и ногти Джисона впиваются в его кожу, а прямо в губы прилетает задыхающийся стон. — Тебе хорошо, малыш? Джисон кивает, зарывшись лицом в шею Минхо. Он кажется ужасно маленьким сейчас, когда сотрясается от стонов под телом Минхо. Джисон выглядит прекрасно с его покрасневшей кожей, усеянной доказательствами того, что он принадлежит Минхо, пускай даже отметины, украшающие его лицо и плечи находятся в местах, которые не сможет увидеть никто другой. — Хён, — стонет он снова и снова, все красивее с каждым толчком, выше и выше, пока не остаётся ничего, кроме цепочки «ах», выдыхаемых в кожу Минхо. Джисон содрогается всем телом и кончает, крепко зажмурив глаза, умоляя Минхо продолжать. Он дрожит от гиперчувствительности, пока презерватив не наполняется, а после догоняет губы Минхо мелкими поцелуями, которые не прекращаются, пока он не проваливается в сон. Минхо разбудит его вовремя для встречи.

🟔 🟔 🟔

Когда Сынмин поднимает трубку, по его голосу Минхо сразу же понимает: тот знает, зачем ему позвонили. Но Минхо всё равно спрашивает, как проходит день, как и положено хорошему другу, игнорируя недовольный смешок Сынмина. — Я в порядке. Ты можешь задать вопрос, ради которого позвонил. Минхо сглатывает. Кажется, что, если произнести вслух, это станет слишком реальным. У него на груди лежит огромная тяжесть, и он не знает, найдет ли способ сбросить хотя бы ее часть. Все варианты кажутся проигрышными. Наконец он просто спрашивает: — Ты слышал? Сынмин мрачно отвечает спустя мгновение: — Слышал. Он хочет спросить мнение Сынмина. Он позвонил, чтобы спросить его. Но как только Минхо открывает рот, из него не вылетает ничего, кроме доказательства, что решение уже было принято, и чего он действительно хочет, так это чтобы Сынмин остановил его, если это плохая идея, потому что он не в силах остановить самого себя. — Думаю, я пойду. Сынмин понимающе мычит, и это ещё одно доказательство. — Я так и знал. На некоторое время становится тихо. Минхо чувствует, что он на грани слез, и сжимает челюсть. Ждёт ещё немного. Затем Сынмин говорит: — Думаю, тебе стоит.

🟔 🟔 🟔

— Хён, что бы я без тебя делал? Минхо нарезает мясо и жарит его на гриле, шипенье жирных кусочков над огнем наполняет воздух запахом, от которого текут слюнки. Джисон выглядит уютно в худи и шапке, глаза сверкают таким же огненным красным, как и языки пламени между ними. Он выглядит словно олицетворение слова дом. И пока Джисон на его стороне, Минхо всегда будет чувствовать, что находится в правильном месте. — Во-первых, тебе пришлось бы готовить себе мясо самому. Джисон смеётся, но его глаза серьезны. Он возвращается к этой теме, пока они едят. В знак благодарности мягко касается руки Минхо, когда тот опускает ещё мяса на его тарелку. Глаза моргают и блуждают по сторонам, а Минхо ждет, когда он заговорит снова. — Я просто не хочу… Принимать тебя как должное. Есть много вещей, которые даются мне легко, и их легко воспринимать как само собой разумеющееся. Деньги моих родителей. Я не хочу, чтобы то же самое было с тобой. — С чего ты вдруг заговорил об этом, Джисон~а? Джисон усмехается, смущённо отводит взгляд. Пожав плечами, продолжает: — Кажется, я просто подумал. Я бы с удовольствием оставил все и провел бы остаток жизни прямо здесь, — говорит он, осматривая лагерь, затем наконец находя глаза Минхо. Сердце старшего наполняется нежностью. — С тобой. Минхо, у которого всегда перехватывало дыхание перед лицом такой искренности, со смехом выдыхает, чем заставляет младшего моргнуть. — Прямо здесь не так-то и плохо. У нас есть Wi-Fi и телевизор. Ты очень избалован, если думаешь, что здесь мы лишены удобств. Вторя смеху Минхо, Джисон продолжает набивать щеки едой, осторожно поддерживая разговор непринужденным до конца ужина, и Минхо чувствует это: обвивает младшего руками, когда позже они ложатся спать, - спина Джисона напротив его груди - целует его в шею и слышит, как тот мычит, довольный. — Давай проясним, чаги. Я был бы более чем счастлив провести остаток жизни с тобой. Здесь. Да если честно, где угодно. Все, что мне нужно — это ты и Суни, Дуни и Дори. Джисон смеётся, и его талия сжимается в объятьях Минхо. Звук до невозможности красив, он струится в промежутках между ребрами Минхо, и оседает рядом с сердцем. — Хотя, если ты и правда решишь покинуть цивилизацию, мне понадобится предупреждение по крайней мере за два месяца, чтобы придумать, как мы сможем выжить, потому что в этом плане ты довольно бесполезен. Джисон легко пинает его локтем, и Минхо притворно вопит, зарабатывая ещё один смешок, который посылает по всему его телу ещё большее тепло. Обычно Минхо - не любитель комплиментов, но он знает, что иногда Джисону нужно выражать свои мысли, чтобы те не скапливались у него внутри. И знает, что иногда Джисона нужно немного подтолкнуть, чтобы заставить выговориться. Так что он снова шепчет: — Ты можешь рассказать, что ты ценишь во мне. Джисон отвечает не сразу. Минхо ждёт, пока тот выстраивает мысли в голове, как делает всегда, когда что-то обдумывает. Голос младшего раздаётся совсем тихо в этом безмолвном месте, укрытом темнотой прохладной ранней весенней ночи. — Ты во многом повлиял на то, каким человеком я являюсь сейчас. Во-первых, благодаря тебе я понял, что я гей. Джисон уже упоминал это ранее: как впервые словил себя на мысли, что другой парень красив, думая о нем; как впервые поймал себя на том, что хочет другого парня, с ним. Он шептал эти слова в робких пьяных признаниях и нежно стонал их в уединении комнатной тишины, прерываемой лишь звуками их тел. И они всякий раз бросали Минхо в дрожь от обожания, лишали дара речи, когда требовался ответ, заставляя прибегать к выражению любви другими способами, а не в словесной форме. Минхо целует его кожу снова. Закрывает глаза и вдыхает его запах. Вокруг них нет никаких звуков, помимо голоса Джисона и их синхронного сердцебиения. Если бы время могло остановиться в любой момент, Минхо хотел бы, чтобы это произошло сейчас. — Ты также пробудил мою моральную неопределенность, — продолжает Джисон, сейчас уже скорее дразня, и Минхо усмехается. — Кто бы подумал, что я буду врать своим родителям и скрываться, используя их деньги, чтобы быть с тобой. Сердце Минхо падает, его биение выпадает из такта. Минхо знает, что это просто шутка. Знает, что Джисон принимает собственные решения, и не сожалеет об этом. Он напоминает себе об этом, чтобы заглушить эхо повторяющихся в голове слов Джисона, и в конце концов ослабляет хватку на талии младшего. — Тем не менее, они знают, что ты здесь со мной. — Так и есть. Но они не знают, что ты только что высосал мою душу из тела, а затем выебал мне мозги. Минхо позволяет себе рассмеяться. Снова притягивает Джисона ближе, их ноги переплетаются. — Нет, — скулит он, — только не твои бесценные мозги и душу. При звуке смеха Джисона он выталкивает из головы все остальные мысли и снова окунается в мирную тишину. Целует его снова и тонет в тепле чужого тела.

🟔 🟔 🟔

— Серьезно, хён. Он определенно пялится на тебя. Глаза Минхо следуют за глазами Чонина, останавливаясь на парне, который сидит на стуле у бара и не слишком скрытно ему улыбается. Большинство мужчин более осторожны, когда пытаются познакомиться с другими парнями в местах, помимо гей баров или приложений для знакомств. Минхо только смеется над неожиданным — и, если честно, нежеланным — интересом. — Да ну, он милый! Сынмин хихикает над словами Чонина, веселясь. Минхо неторопливо отпивает ещё один глоток. — Милый. Но я здесь пью с тобой. — И я был бы рад на сегодня закончить, так что можешь уже идти. Минхо приподнимает бровь. — Ты так сильно хочешь от меня избавиться? — Нет! — быстро отвечает Чонин. Его голос звучит почти возмущённо. Минхо усмехается и отпивает ещё своего напитка. Чувствует, как жжение алкоголя стекает по горлу. — Спасибо, что заботишься о своем хёне, Чонин~а. В конце концов Чонин напивается в дрова, и, когда они покидают бар, взваливает весь свой вес на Сынмина. Сынмин, который всю ночь воздерживался от комментариев, по пути к станции начинает разговор, начиная с вопроса, ответить на который Минхо не готов. — Ты ждёшь, что вы снова сойдетесь, когда он вернется? Минхо замирает на секунду, но затем поспешно отвечает: — Нет. Он не думает, что это возможно: после того, как что-то сломалось настолько сильно, едва ли получится опять склеить кусочки друг с другом. Как это жестоко: то, что когда-то заставляло Минхо чувствовать себя целым, сейчас лишь разбивает его на части. Сынмин тихо мычит. — Отбросим отношения, я знаю, что ещё слишком рано, но хён… Он поворачивается к нему лицом, словно хочет, чтобы его слова полностью дошли до Минхо. — Ты с кем-то, кроме Джисона… Это не должно становиться немыслимым. Ты знаешь, я не пытаюсь обесценивать боль, которую ты сейчас испытываешь, или то, какой особенной была ваша связь, но ты расстался, хён~а. Посадив едва соображающего Чонина на скамейку станции, Минхо смотрит вперед, на далёкие огни прибывающего поезда, а Сынмин продолжает. — Расставания ранят, но ты двинешься дальше. Ты пойдешь вперёд и позволишь себе любить и быть любимым снова. Я просто хочу, чтобы ты сделал все возможное и не растягивал этот период боли дальше, чем нужно. Ступая в тишину собственной квартиры, Минхо в тайне мечтает, чтобы коты проснулись от звука его шагов, как они обычно делают при его приходе, чтобы потребовать еды или потереться головами о ноги. Но, возможно, те почувствовали, что ему нужно побыть одному, посмотреть на себя в зеркале, пока всё вокруг ещё плывет под дымкой алкоголя, и напомнить себе о словах, которые так же правдивы сейчас, как были правдивыми каждый божий день, что он провёл с Джисоном. Они могут расстаться, могут двинуться дальше и быть с кем-то другим, но, если у каждого человека есть определенный предел того, насколько он может любить, насколько может быть любимым и насколько может быть счастлив – Минхо потратил всё на Джисона. И если бы он мог отмотать время назад, несмотря на боль, которая сейчас разрывает его сердце на части, Минхо сделал бы это снова и снова.

🟔 🟔 🟔

— Счастливой годовщины, хён! Минхо видел достаточно улыбок Джисона, чтобы распределять их в аккуратные маленькие папки у себя в голове. Здесь есть его улыбка предвкушения, как когда приходит доставка или план посмотреть фильм срабатывает. Есть застенчивая, смущенная улыбка, как когда Минхо дразнит или шутливо флиртует с ним, или когда он говорит что-то смешное, а Минхо сильно смеётся с этого. Есть рассеянная улыбка, как когда он смотрит что-то в телефоне, или как когда они тайно обмениваются сообщениями в комнате, полной людей. Но сейчас у него на лице та самая улыбка (у Минхо самая любимая из всех): улыбка, полная надежды, как когда он говорит или делает что-то и с нетерпением ждет реакции Минхо. Он преподносит старшему большой подарок и кладет его на пол, а глаза не прекращая метаются к лицу Минхо в ожидании открытия подарка. — Годовщина? Джисон кивает. — Мы встретились в этот день год назад, — говорит он. Склоняет голову набок и продолжает. — Хотя… То, что по сути считается нашей первой встречей произошло на несколько недель позже этого дня? Мы не были полностью представлены друг другу, но помнишь вечеринку, когда мы… — Когда заиграла песня, — заканчивает за него Минхо, и улыбка Джисона становится шире, ещё прекраснее. — Да! Я не думал, что кто-то ещё знает эту песню. Да точно, больше никто там и не знал. Неудивительно, что Минхо зависим от улыбок и смеха Джисона. Их первая встреча сопровождалась широкой улыбкой на лице младшего: тогда их глаза встретились в комнате сквозь море людей и они оба произнесли «Я люблю эту песню». Джисон тогда хихикнул, а потом отвернулся, когда кто-то потребовал его внимания. Они никогда не говорили об этом с тех пор, как были представлены должным образом, но Минхо всегда помнил. — Как ты вообще узнал дату? Джисон смеётся. — Я просмотрел свою историю переписки, чтобы выяснить дату вечеринки. Это было нелегко, потому что писал я много. Конечно, Минхо знает. Джисон пишет так же, как говорит: слова полны жизни и любви, нотки голоса и эмодзи бесконечно смеются. Минхо любит это. Он тоже смеётся. — В общем. Открой его. Это откровенно большая коробка. В глубине души Минхо волнуется о том, как донесет ее до комнаты в общежитии, где вообще её разместит. Наблюдая предвкушение на лице Джисона, он разрывает упаковку и открывает коробку: сердце пропускает удар, когда он видит, что внутри. Части не собраны, но прикреплена картинка готового изделия. Минхо ненадолго зависает, уставившись на неё. — Это… Кошачья башня. — Да! — энтузиазм на лице Джисона заразителен. Минхо улыбается в ответ. — У меня даже нет котов. — Пока! — прерывает его Джисон. — Но они появятся, когда ты выпустишься через пару месяцев и будешь найдёшь себе собственную квартиру! Это только вопрос времени. И я хочу, чтобы они с первой секунды знали, кто их любимый дядя, который обожает их баловать. У Минхо в груди взрыв нежности. Чего-то, что слова и даже улыбки не могут выразить до конца. Минхо не слишком по душе изысканные подарки, он не фанат широких жестов, но он правда любит искренность в глазах Джисона, широкую улыбку на его лице. Минхо обнимает Джисона, а тот вздрагивает от неожиданности, издавая смешок, который Минхо автоматически вносит в категорию своих самых любимых, и тоже обвивает Минхо руками. — Счастливой годовщины, — говорит Минхо, пряча собственную широкую улыбку у Джисона за спиной. — Но тебе всё равно не позволено выбрать им имена.

🟔 🟔 🟔

В это утро, определенно, чтобы сделать его ещё более символичным, идёт дождь. Минхо держит зонт и скользит взглядом по разбросанным вокруг фигурам людей. Царит тишина, и это напрягает, будто все стоящие здесь до конца не верят в то, что произошло, как будто, если они моргнут, — всё это окажется сном. По крайней мере, Минхо чувствует себя именно так. Сначала его глаза останавливаются на Суюн, которая, не говоря ни слова, обнимает ногу матери, пока та вытирает тихие непрекращающиеся слезы. Сердце колотится в его груди, глаза Минхо скользят по человеку рядом с ней: одна рука спрятана в карман, другая держит зонт для них троих. На его лице нейтральное выражение, челюсть сжата, но глаза холодные и отстранённые. Быть может это оттого, что разум Минхо переносил его на другой континент на протяжении последних нескольких месяцев, но кажется, будто Минхо видит его впервые: единственное, что напоминает о человеке, которого он знал и любил, — это то, как волосы парня подвиваются от влаги, волнами спадая на хладнокровное лицо. У Минхо сдавливает горло. — Он был болен? — спрашивает он у Чанбина, когда видит его. Чанбин качает головой, глаза опухли от слез, которые он упрямо отказывается проливать. — Ни намека. У них даже… У них планировался пикник на выходных в честь дня рождения Суюн. — Голос Чанбина ломается, и он замолкает. Сглатывая ком в горле, Минхо отводит глаза от развертывающихся перед ним страданий. — Как Джисон? — Ты хочешь честный ответ? Минхо кивает, хотя боится, ужасно боится того, что может услышать. — Если честно, я не знаю. Он полностью обрубил с нами связь. С тех пор как брата не стало, он разговаривает только с Чан-хеном во время онлайн встреч да и там относится к нему как к чужому. Не отвечает ни на какие мои звонки. Когда мы узнали, мы пришли, чтобы узнать, можем ли помочь с чем-то, и он… он только-только сорвался из-за границы, но уже все организовал. Его родители сломались окончательно, и его, казалось, это раздражало. Он не пролил ни слезинки. Как будто роспись на свидетельстве о смерти родного брата была обычной бумажной волокитой. Это очень тревожит. Поминки проходят в доме семьи Хан. Люди прибывают десятками, и Минхо все ещё не может отвести взгляд от родителей Джисона, одетых в чёрное и едва способных встать, чтобы встретить людей. Трагедия потери сына, боль явно написаны на их лицах. И, к сожалению самого Минхо, это разрывает его на части. Хотел бы он уничтожить часть своей человечности, которая заставляет его сочувствовать им, главному источнику всех его страданий. Но затем он смотрит на Джисона, который и правда уничтожил часть собственной человечности, чтобы продолжать своё существование в кошмаре длиной в жизнь. Внезапно расставание кажется мелким и неважным. Внезапно сердце Минхо болит не от разлуки – от чего-то иного. Он продвигается к Джисону, будто под действием силы притяжения. Улавливает его запах, пока тот все ещё повернут к нему спиной, и сглатывает. На секунду задерживает дыхание, и, выдохнув, произносит: — Джисон, я соболезную твоей утрате. Джисон поворачивается, встречаясь с ним лицом к лицу, и на мгновение Минхо видит в его взгляде одинокую вспышку звезд, которая всегда появлялась в его круглых глазах; видит прежнюю уязвимость, которую знает и любит, нахмуренные брови и грубое выражение лица. Лишь на секунду. Затем Джисон моргает — и всего этого больше нет. Мерцание глаз покрывает блеск отстранённости, раня Минхо прямо в сердце. — Спасибо. — все, что он говорит, рассчитанно, механически, и уходит прежде, чем Минхо успевает снова открыть рот. Через некоторое время Джисон исчезает, и Минхо ищет его. Как одержимый обыскивает комнаты, заполненные людьми, которые отдают дань уважения, и безрезультатно всматривается в лица в поисках знакомых круглых щек. Почти на автомате ноги приводят его к ванной на втором этаже, которой, как они оба знают, никто не пользуется: ни гости, ни семья. Минхо находит его в дальнем углу, ссутуленная фигура сжимает руками мраморную чашу. — Джисон. Голос надламывается, он без понятия, что сказать, как продолжить. Ему даже не хочется что-то говорить. Хочется просто схватить его, сжать в объятьях и позволить ему выплакаться. Джисон поворачивается, на его лице появляется ещё больше враждебности, и от этого Минхо практически готов расплакаться. Он не знал, чего ожидать, видя Джисона в первый раз после месяцев расстояния и тишины. Не знал, чего ожидать, встретив Джисона на поминках его брата, но он не ожидал этого. — Зачем ты пришел сюда? Превозмогая ком в горле, Минхо шепчет: — Хотел убедиться, что ты в порядке. Джисон фыркает, будто только что услышал глупую шутку. Минхо делает шаг вперёд - тот не двигается, твердо стоит, выдерживая его взгляд. — О, правда? Ещё шаг. Руки Минхо поднимаются, замирают в воздухе, пока он раздумает, можно ли коснуться, затем опускаются на мягкую кожу щеки Джисона. Всего один судорожный вдох — и глаза Джисона опять мертвы и холодны; но он не отталкивает Минхо, не отодвигается сам. Его челюсть сжата, а голос сдержан, но его кожа под кончиками пальцев Минхо такая же тёплая, как и всегда. — Мы расстались несколько месяцев назад. — И я все еще… — «люблю тебя», — не произносит он. Проходит секунда, и он продолжает: — Хочу, чтобы ты был в порядке. Это компрометирует. Это все ещё звучит слишком похоже на «я люблю тебя». Так что на этом Минхо умолкает. — Я всё ещё зол на тебя, Минхо. Минхо сглатывает, руки до сих пор обрамляют лицо Джисона. — Я знаю. Глаза Джисона смотрят, не моргая. Минхо видит, как что-то сверкает в них, — что-то, чему он не может дать названия, а затем Джисон произносит: — Что, если бы я захотел выместить свою злость на тебе? Сказать «да, все, что хочешь» — это инстинкт. Инстинкт для Минхо упасть на колени, пока Джисон расстегивает свой ремень. Они понимают друг друга. Знают друг друга вдоль и поперек. Даже если нынешний Джисон выглядит как незнакомец и смотрит на него как на незнакомца. Знать, что Джисон имеет в виду и чего хочет, — это инстинкт. Привычка, сформировавшаяся после того, как они годами жили, росли и любили вместе. В глубине затуманенного сознания Минхо, тот знает, что в этот момент он любит Джисона, любит своего Джисона. Даже если человек напротив него совсем не такой. Даже если Минхо давится в течение минуты, задыхаясь, пока Джисон толкает свой член в его рот, руками удерживая на месте. Голова идёт кругом: от вкуса, от напора и от знакомого голоса. Джисон говорит снова. — Посмотри на себя, Минхо~я. Так быстро упал на колени ради меня . Челюсть Минхо горит. Слюна стекает по подбородку, из глаз струятся слезы. У него ноют колени, и он болезненно твёрд в штанах. Все издаваемые им звуки выходят задушенными, пока Джисон безжалостно трахает его рот. И всё же впервые за многие месяцы он чувствует себя настолько живым. Нервные окончания кажутся под кожей оголёнными проводами. Хватка младшего в его волосах усиливается, и Минхо в свою очередь сжимает его бёдра, чтобы быть ближе; глаза зажмурены, воздух достигает лёгких лишь на несколько секунд, которые Джисон даёт ему, чтобы подышать, прежде чем снова насадить на свой член. Дыхание Джисона ускоряется, Минхо инстинктивно открывает глаза, и, когда младший кончает ему в горло их взгляды встречаются. И если маска жестокости и отстраненности плотно лежала на глазах Джисона всё это время, в этот момент она рассеивается. В момент, когда он наиболее уязвим. В момент, когда он достигает пика, его глаза становятся мягкими опять, и это… Это то, почему Минхо изначально упал на колени. — Вставай, — командует Джисон, застегивая ширинку, и Минхо повинуется: колени едва не подводят его. Рука Джисона быстрым движение обвивается вокруг него, высвобождая член, и Минхо стонет, роняет голову на плечо Джисона - осторожно, чтобы не испачкать грязным лицом одежду. — Будь тихим. Он сходит с ума. Прикосновения обжигают, ванная вращается с каждым рывком руки Джисона, с каждым скольжением от того, какой он мокрый, какой нуждающийся. Это ужасно стыдно: он в ванной со своим бывшим, который надрачивает ему после того, как трахал его горло, на похоронах своего брата. Ничего здесь даже близко не напоминает их обычные произнесённые шёпотом похвалы, маленькие беспорядочные поцелуи, которыми они обменивались даже во время торопливого, тайного секса за спиной у родителей Джисона в этой самой ванной. Только пламя под кожей у Минхо и его прерывающееся дыхание: быстрее и быстрее с каждым новым скольжением. — Готов поспорить, если бы я стал регулярно звать тебя, чтобы трахнуть, ты бы каждый раз соглашался, разве нет? Ещё один стон. Руки Минхо мнут ткань смокинга Джисона, в месте, где он его сжимает. Голос хриплый от того, как обращались с его горлом. — Джисони. — Я сказал быть тихим. Крепче хватка, быстрее рывки. Минхо приближается к краю. — Ах, — предупреждает он, — я близко. Джисон отстраняется, берет салфетку, чтобы Минхо кончил в нее. Накрывающие тело волны оргазма кажутся холодными. Когда перед глазами Минхо все ещё стоят лишь черные точки, он слышит, как Джисон произносит: — Мне стоит вернуться. И когда Минхо удается проморгаться, а глаза вновь обретают фокус, ванная уже пуста. Минхо идёт домой и плачет, пока сон не овладевает им.

🟔 🟔 🟔

             — Это Чан-хён. Мой наставник и дорогой друг. — говорит Джисон, от широкой улыбки на его лице разливается радость. Его рука сжимает ладонь Минхо, и тот тоже улыбается шире. — Чанни-хён, это Минхо-хён, мой парень. Минхо замечает едва уловимое смущение в голосе Джисона, ожидание в его глазах. И вдруг понимает, что это первый раз, когда Джисон называет его своим парнем, по крайней мере, перед кем-то из своей семьи. Чан улыбается, кланяется и пожимает Минхо руку. — Я так много о тебе слышал, — спокойно, просто произносит он. Минхо улыбается в ответ, замечая, как Джисон облегчённо выдыхает в ответ на это немедленное принятие. Чан всего на год старше Минхо, но уже выглядит так, будто успел побывать в аду и вернуться обратно. Джисон много рассказывал Минхо о нем: единственный сын родителей-миллионеров, выращенный по такому же шаблону, с такими же ожиданиями, как и сам Джисон. Его жизнь была распланирована за него, а до его увлечений и комфорта никому не было дела. Хотел бы Минхо знать, что заставляет людей всё больше и больше променивать собственную свободу и свободу своих любимых на деньги; и в какой момент человек доходит до того, что начинает довольно помещать своих детей в формочки для печенья и игнорировать их муки, вызванные обрубленными краями. Они проводят вечер за ужином, скрываясь в уголке далеко не изысканного ресторана, окружённые болтовней посетителей и стуком столовых приборов. Плечи Джисона расслаблены, чего Минхо никогда не видел в присутствии его родителей. Его смех звучит несдержанно, а непринуждённая беседа перескакивает на всевозможные темы. Чан хороший. Он во многом похож на Джисона: оба с одинаковым энтузиазмом говорят о своих интересах, оба хлопают в ладоши или хлопают по бёдрам, когда смеются… Они оба вынуждены прятать часть себя настоящих, и надеяться, что скорлупа, которой они покрывают эту часть не разобьётся под бесконечным давлением. Неудивительно, что их тянет друг к другу. Чан смотрит на Джисона как на любимого младшего брата. Чан смотрит на Минхо, как на человека, который способен подарить Джисону счастье. Счастье, которого не смог обрести он сам. Эта мысль причиняет Минхо боль, но от осознания того, что всё своё время в компании отца Джисон проводит рядом с Чаном, ему становится легче. Минхо знает как невыносимо для младшего появляться там настолько часто. Когда же они возвращаются в общежитие Минхо и лежат на кровати под тонким покрывалом, переплетясь конечностями, Джисон шепчет Минхо в грудь, голосом сладким, как мед: — Возможно, дальше я бы мог представить тебя Чанбин-хену. Мы могли бы сходить в боулинг, или ты мог бы пойти с нами в тренажерный зал. Или можем просто потусоваться. Да всё что угодно, они правда классные. Его кожа ощущает тепло рядом с Минхо. В его словах и вздохах лёгкость, что-то, по чему Минхо, как он только сейчас понимает, скучал долгое время с тех пор, как Джисону пришлось начать стажировку в компании. Минхо поворачивается к нему с дразнящей улыбкой, лёгкость струится по его коже. — В каком мире ты ожидаешь, что я пойду в тренажерку с тобой и двумя твоими бро, Джисон~а? Джисон хнычет маленьким красивым звуком и утыкается в него носом, чем напоминает маленького котенка. — Я просто хотел сказать, мы все время тусуемся с Сынмином и Чонином. Они прекрасны, не пойми меня неправильно! Но я просто… Я бы очень хотел этого тоже. Конечно Минхо знает. Он опять смеётся и целует макушку Джисона. Приветствует наступающие приятные перемены. — Думаю, мы могли бы сходить в боулинг.

🟔 🟔 🟔

Когда телефон Минхо загорается с именем Джисона на экране, он едва не заходится кашлем прямо посреди презентации. После окончания встречи у него уходит ещё полчаса, чтобы найти в себе силы ответить, и, стоит ему это сделать, Джисон перезванивает почти мгновенно. — Ты занят? Немного позже Минхо уже спускается к парковке, чтобы найти черную «Ауди» Джисона. Садится в неё и вздрагивает от щелчка захлопнувшейся двери. Глядя на профиль Джисона, пока младший смотрит прямо перед собой, Минхо набирает достаточно дыхания, чтобы заговорить. — Хэй, Джисон~а. Чувствуешь себя лучше? Не то чтобы он не знал ответ: прошло всего несколько дней. Бессонница оставляет свои предательские отметины под глазами Джисона, и Минхо рискнёт заявить, что знает о мыслях, которые не давали ему уснуть всю ночь. Хотел бы он успокоить их. Хотел бы он обнимать младшего, пока тот не заснёт. — Ты знаешь, зачем я позвонил, — произносит Джисон, игнорируя вопрос Минхо и крепко сжимая руками руль, несмотря на то, что машина припаркована. Он не смотрит в направлении Минхо. Не смотрел с момента, как тот сел в машину, и Минхо знает, почему. — Да, знаю. Только тогда Джисон поворачивается к нему лицом, брови слегка нахмурены, взгляд тяжёлый. Минхо сглатывает, сердце пропускает удары. — Так? Минхо не отвечает. Склоняется ближе, пока его губы не опускаются на теплую кожу шеи Джисона. Над воротником. Над местом, где бьётся его пульс. Он не отстраняется, обхватывая рукой другую сторону лица Джисона, а губы оставляют всё больше поцелуев, доносящих те слова, которые он не в силах произнести сам, на шее Джисона, подбородке, щеке. Когда он приближается к губам, Джисон отстраняется, убирает руку Минхо от своего лица и роняет её в пространство между ними. Минхо поднимает веки, пытаясь поймать взгляд Джисона, но их глаза не встречаются. Джисон начинает расстёгивать ремень безопасности и одновременно произносит: — Заднее сиденье. Следующим Минхо осознаёт лишь то, что он скачет на члене Джисона. Тонированные окна скрывают их лица, но звуки, которые он издаёт, точно разносятся эхом по всей парковке. На этот раз Джисон не сторонится Минхо, будто радиоактивного. Он едва не срывает пуговицы с его рубашки, пытаясь обнажить кожу, а затем впивается в нее зубами, яростно и голодно; Минхо стонет громче. — Ты всегда приползешь обратно, когда бы я ни позвал тебя, правда? Как и положено шлюхе. — Говорит Джисон, дёргая Минхо за волосы, пока скулеж не вырывается у него из лёгких. Кожа горит во всех местах, где её касался Джисон. — Скольких людей ты трахал, Минхо~я? В устах Джисона его имя звучит с неприкрытой ненавистью - ненависть скрипит на губах и зубах, пока те извергают ещё больше оскорблений или засосов на его кожу, будто хотят, чтобы она была повреждена и полностью уничтожена. — Скольким людям ты позволял использовать себя вот так? Рука Джисона отпускает его волосы, но боль не только физическая. Минхо хватается за плечи Джисона, чтобы сохранить равновесие, и, стараясь отвлечься, начинает тереться о его член. Он держит глаза закрытыми, не в силах смотреть на такого Джисона. Может, если у него получится сосредоточиться на звуке его голоса, а не на словах, может, если получится сосредоточиться на воспоминаниях о Джисоне, которого он знает и любит, будет не так больно. — Знаешь, твое молчание — уже достаточный ответ. Хотел бы Минхо найти в себе силы ответить, что это не его ума дело. Хотел бы убедить себя, что не будет страдать, скажи Джисон, что спал с кем-то другим. Слыша боль в собственном голосе, он произносит, покалеченный и разрушенный, как и каждый сантиметр его тела; разбитый, как его глупое маленькое сердце. — Никому. Ах. Никому. Джисон замирает, руками удерживая Минхо на месте. Минхо до сих пор не открывает глаз, голова со стоном откидывается назад, когда Джисон начинает подкидывать бедра и вбиваться в него, быстро и сильно, с каждым толчком ударяя по простате. Будто знает тело Минхо вдоль и поперек, знает все его секреты, даже когда ослеплён ненавистью и яростью. — С каких пор ты лжёшь мне, Минхо? Слезы катятся по лицу. Он так близок, но пока не хочет кончать, не когда это значит, что Джисон отстранится от него, уедет прочь на своей машине, и Минхо останется один среди обломков. — Я не… Никогда, — заикается он, пока тело сотрясается от движений Джисона. — Я клянусь — больше ни с кем. Тело Джисона напрягается, и он издаёт единственный глубокий стон, заполняя презерватив. Минхо не в силах открыть глаза, чтобы увидеть это; он лежит на плече Джисона, хватаясь руками за верхнюю часть сиденья. Младший начинает грязно сжимать его член в кулаке, выбивая ещё больше заглушенных тканью стонов. Его облегчение опять собирается в салфетку, сминается и выкидывается вместе с презервативом. Не успевает дыхание Минхо выровняться, как он снова оказывается снаружи. Позже дома, принимая душ и видя отметины на своей груди и шее, Минхо исследует их пальцами, и те саднят, пятна гневных цветов и отметины голодных, ненавидящих губ. Взгляд затуманивается, и он отводит глаза, включая воду и ступая под струи. Это всё, что осталось ему от Джисона — боль.

🟔 🟔 🟔

Джисон утыкается лицом в шею Минхо и, явно не заботясь о липкости их соединённых тел, прижимается ещё ближе, хотя ветерок, влетающий в открытое окно, едва ли хоть как то облегчает жару. — Хён, — произносит Джисон нараспев, лёгкий голос заглушает кожа Минхо. Минхо любит видеть его таким: довольным и зарывшимся в него так, будто за пределами маленького пузыря уюта вокруг них не существует ничего. — Ты знаешь, что в лесу не так жарко? Вопрос прилетает совершенно ни с того ни с сего, хотя, ничего нового, учитывая, что паровоз мыслей Джисона движется быстрее, чем самый высокоскоростной поезд в мире. Минхо только смеётся, прежде чем ответить: — Без бетона и машин? Да, Джисони, там намного прохладнее. Почему ты спрашиваешь? Джисон мычит, его голос тихий и немного дразнящий. — Считай, что это мое предупреждение за два месяца. Минхо смеется, и Джисон легко шлёпает его по руке. — Разве ты не говорил, что должен подготовиться, прежде чем мы сбежим вместе? — Так это погода наконец убедила тебя, Джисон~а? Знаешь, глобальное потепление влияет и на лес. Мы можем умереть от лесного пожара. Младший скулит прямо в грудь Минхо, где все ещё спрятано его лицо. Легко забыть о жаре, легко забыть обо всем, кроме голоса Джисона и его тихого смеха, его запаха, напоминающего дом. — Или дело не в погоде? Ты сыт по горло современным обществом? Упадком капитализма? Мы наконец-то достигли фазы «трахни богатеньких»? Джисон весело хихикает, и это один из лучших звуков, когда-либо достигавших ушей Минхо. — Ты уже делаешь это, хён. Он продолжает смеяться, даже когда Минхо шлёпает его в ответ и говорит, что он бесстыжий ребенок; даже когда Минхо наклоняет голову, чтобы поцеловать его; даже когда их тела прилипают друг к другу из-за жары и пота, каплями выступающего на коже. — Я серьезно. Мы могли бы взять Суни, Дуни и Дори. Жить сами, вдалеке от всех. И… — он умолкает. Минхо мычит и ждёт, пока он не продолжает, немного смущаясь. — Ты будешь надо мной смеяться. — Мм. Если это что-то смешное. — И когда Джисон снова только усмехается, Минхо продолжает. — Скажи мне, чаги. Проходит ещё некоторое время, прежде чем Джисон говорит. Его голос выходит тихим, немного неуверенным. Минхо пытается смягчить пик нервозности, рисуя маленькие кружочки на его коже большим пальцем. — Мне кажется… Я хочу детей. Раз мы уже собираемся нарушать правила, мы могли бы похитить себе парочку и их воспитать. Минхо смеётся, и Джисон хихикает снова. Потом продолжает более уверенно, спокойно. — Я люблю детей. Думаю, я хочу ребенка. Это странно, что я думаю об этом? — Нет, — отвечает Минхо, надеясь что сделал это достаточно быстро, чтобы не оставить места сомнениям. — В этом человеческая природа. И ты прекрасно ладишь с детьми. Думаю, ты действительно слишком балуешь Суни. Минхо тоже любит детей. Но он не позволяет себе думать слишком много ни о том, как хочет ребенка, ни о том, как его хочет Джисон — хотя и знал это ещё до того, как Джисон признался. В особенности он не позволяет себе думать о том, как Джисон, наверное, хочет быть для своих детей хорошим отцом — каким не смог стать его собственный. Это очередная мысль, которая с лёгкостью может не дать ему уснуть всю ночь, ещё одна мысль, которая может лишь добавить неопределенности, таящейся в тёмных уголках их жизни. Джисон широко ему улыбается, и Минхо думает, что это просто — забыть о темноте, когда свет Джисона сияет достаточно ярко, чтобы отогнать ее, чтобы засыпать и просыпаться под ритм его ровного дыхания и под звуки его сладкого голоса. — Серьезно, хён. Я знаю, что биологически это невозможно, но представь, какими милыми были бы наши дети. Я так сильно хочу, чтобы у них были твои глаза. — Эй! — перебивает Минхо, — Я не потерплю никаких наговоров на глаза Джисони в этом доме! Джисон хихикает опять, и Минхо целует его, никогда не насыщаясь вкусом его губ, звуком его смеха, прилетающего прямо в рот. Джисон смеётся снова, и Минхо расслабляется: затаившаяся темнота полностью рассеивается.

🟔 🟔 🟔

Дополнительная пара обуви возле двери — зрелище настолько знакомое, что нисколько не смущает мозг Минхо, пока тот не замечает клубок из кота и человека на бордовом диване в гостиной среди многочисленных подушек. Тихо усмехнувшись, Минхо берёт телефон и делает снимок, до того как Джисон шевелится, заметив его. Дуни у него на коленях зевает, лениво потягиваясь и затем начиная вылизывать себя. — А так и не скажешь, что ты живёшь в одном из самых роскошных домов Сеула, Джисон~а. У тебя разве нет дивана, чтобы полежать? Джисон сонно улыбается, все ещё свёрнутый калачиком, и Минхо кажется ужасно заманчивой мысль устроиться рядом и переплести их конечности на час или два. — Диваны в доме Хан хороши для коктейльных вечеринок и деловых встреч, не для… — фыркая, он указывает рукой на Дуни и себя, — Такого. Дуни мяукает, прижимаясь ближе к Джисону, — и это тёплое мягкое чувство в груди Минхо вовсе для него не ново, но оно никогда не ослабевает, как священный огонь Весты: никогда не исчезающий, вечный. Джисон поднимает Дуни, одаривая мягкими поцелуями, и Дуни не отталкивает его. Минхо возмущённо ахает, ведь предатель частенько отталкивает даже его, однако может понять: Минхо тоже считает, что поцелуям Джисона невозможно сопротивляться. — Прости, Дуни, — говорит Джисон, почесывая Дуни под подбородком, — Мне придется опустить тебя, потому что твои родители собираются потрахаться. — Эй! Не разговаривай так при нём, он ребенок! — Хён! Ему два с половиной, это почти 23 в переводе на человеческий возраст. Минхо не может сдержать слетающий с губ смешок. Смотрит, как Джисон опускает Дуни. — Ты серьезно высчитал его человеческий возраст? Джисон тоже усмехается, садясь и свешивая ноги на пол. — Не могу поверить, что сейчас предоставил тебе эту информацию бесплатно. Минхо подходит ближе. Джисон раскрывает объятья, и его рубашка задирается, обнажая кусочек кожи, который немедленно приковывает к себе взгляд Минхо. — Ммм, я был готов заплатить за это хорошую цену. Он садится к Джисону на колено, и младший, улыбаясь тут же обвивает его руками. — Да? Например, сколько? Наклоняясь, Минхо шёпотом произносит: — Больше поцелуев, чем ты можешь сосчитать. — и целует губы Джисона. Сахарно до тошноты, Джисон очень сладкий на вкус. Минхо мычит, слизывая языком сладость его рта, обрамляя чужое лицо ладонями, пока руки Джисона блуждают по его телу, нетерпеливые и голодные. Тошнотворно сладко, пока Джисон не шепчет «Я хочу тебя», и только три этих слова способны выбить из лёгких Минхо весь оставшийся воздух. Джисон произносит их с сумасшедшей силой. Произносит, будто знает, что этим выбивает воздух из лёгких Минхо. Стоит ему сказать эти три слова, и Минхо всегда рассыпается. Всегда. — Я твой, чаги. Я твой. Когда голова Джисона уже покоится на его груди, а тела соединяют последствия пота, стонов, и любви, Минхо спрашивает, что на самом деле случилось, и Джисон рассказывает, что отец хочет привлечь его к работе в компании — неофициально, конечно, так как пока он ещё не выпустился. Но это требует не меньших усилий и не менее выматывает, чем официальная работа, и всё лишь для того, чтобы ввести его в курс дела. — Ты сопротивлялся? — Нет, — ответ Джисона быстрый, однако тихий, ужасно разбитый. Иногда Минхо хочется услышать от него "да", и эти короткие моменты сопровождаются огромным чувством вины из-за желания, чтобы любимый человек страдал, идя против его слишком могущественных родителей. Должно быть, ты уже привык, думает он, соглашаться всё чаще и чаще, когда на самом деле не хочешь, ведь тебе с самого детства прививали: несогласие - не ответ. Но как бы там ни было — это согласие приводит к тому, что Джисон постепенно теряет всё больше вещей, которые любит, чтобы освободить место в жизни для вещей, которые любят его родители. Его хобби считались пустой тратой времени, специальность в университете ему пришлось сменить, когда бесконечные социальные обязательства не оставили ему шанса поддерживать оценки на том же уровне, и, как следствие, шанса защититься, когда родители заявили: «Мы говорили, что биология — это не твое, тебе стоит перейти на бизнес менеджмент и пойти по стопам отца и брата». Иногда Минхо желает, чтобы Джисон сказал своим родителям «нет», и ощущает вину, ведь понимает: отчасти ему просто хочется, чтобы Джисону мог быть с ним, не прячась и не прибегая ко лжи. И из раза в раз его желания превращаются лишь в горький привкус на губах, когда ему приходится с улыбкой приветствовать родителей Джисона, и в их присутствии разговаривать с ним как с другом. — Мой брат сказал, он сделает все возможное, чтобы было терпимо. Минхо почти хочется высмеять эту идею. Он любит брата Джисона, он и Суюн — единственное, что делает времяпровождение с семьёй Джисона почти сносным. Иногда он задумывается, как Джисон и его брат выросли такими хорошими людьми, несмотря на жизнь в такой неблагополучной среде. Он медленными кругами водит рукой по спине Джисона. — Чаги~я, твоему брату уже приходится справляться с родителями, которые слишком на него давят, и с женой, которая его даже не любит. Я уверен, он сильно тебе поможет, и, знаешь, я не говорю, что ты не должен его просить, но, может, постарайся не слишком прибавлять к его итак огромной ноше. Несколько секунд Джисон не отвечает, затем тихо произносит: — Думаешь, она его не любит? Вероятно, ты привыкаешь к тому, что люди смотрят на тебя определённым образом, пока в один момент не перестаёшь задаваться вопросом, настоящая это любовь или нет, и просто убеждаешь себя, что это она и есть, ведь так становится легче спать по ночам. Минхо мычит. — Она относится к вхождению в твою семью как к инвестиции. И твои родители смотрят на неё так же. Именно поэтому постоянно говорят ей, что они хотят сына. Только это им от неё и нужно: продолжитель фамилии. Минхо знает, что Джисону не нравится говорить о таком, но он не настроен тешиться иллюзиями семьи и любви, разве что в том количество, которое необходимо Джисону, чтобы продолжать идти вперёд. Внезапно Джисон хихикает, вытягивая Минхо из своих размышлений. — Тогда, должно быть, ты тоже считаешь меня своей инвестицией. Раз уж не можешь держать свои руки от меня подальше. Минхо напрягается, его руки останавливают своё движение, и смешки Джисона угасают: он тоже чувствует. — Я не хочу, чтобы ты когда-либо говорил так, Джисони. Даже в шутку. Не хочу, чтобы мы имели какое-то отношение к твоим родителям, к их бизнесу, или к деньгам. Младший затихает, возможно обдумывая, возможно осознавая, насколько это важно сейчас для Минхо. Затем кивает, и Минхо снова расслабляется, целуя его в макушку. — Я люблю тебя из-за тебя, Джисон. А не держу руки подальше от тебя потому, что ты мой. Минхо подчеркивает свои слова сжатием задницы Джисона, что заставляет младшего смеяться и корчиться в его объятьях. До невозможного красивый звук посылает по всему телу Минхо столько теплоты, что ему приходится остановиться и поразмыслить, есть ли в мире недуг, который не излечит смех Джисона, а после напоминает себе, как ему повезло слушать его и называть своим.

🟔 🟔 🟔

Колени Минхо упираются в кожу заднего сиденья машины Джисона. Ощущение знакомое: за годы такое случалось много раз, и он уже привык. Всё та же машина, та же кожа и тот же человек, и, одновременно, отличие разительное. Минхо закрывает глаза и пытается потеряться в ощущениях. Он практически забывает обо всём, кроме члена Джисона у себя во рту и его веса на языке, в то время как рот Минхо безжалостно трахают, его слюна стекает по подбородку и паху Джисона. Минхо практически забывает, пока Джисон вдруг не поднимает его за волосы, глядя тёмными остекленевшими глазами, далёкими, как ночное небо. — Ты выглядишь очень красиво с затраханным лицом, Минхо~я. Минхо скулит, челюсть ноет, а горло саднит. Его опять насаживают на член. Голова качается взад-вперёд, скальп немеет под натяжением пальцев. Его лицо опять поднимают, и он, покашливая, с трудом пытается отдышаться. — Что, если бы я захотел больше, а? Что, если б захотел дать тебе пощечину? Член Минхо дёргается в тесноте штанов. Он кивает головой, быстро, отчаянно. — Хочешь, чтобы я разрушил тебя ещё больше? Он кивает снова, сердце колотится, по щекам стекают слезы, кожа вся в огне с головы до пят. Пальцы Джисона опускаются на щёку внезапной пощечиной, пока другая рука остаётся у него в волосах. И, едва Минхо успевает ощутить привкус боли, его снова тянут вниз. Всхлипы заглушаются членом Джисона, пока его не поднимают снова. — Ах, Джи… Второй шлепок сильнее, но голова Минхо плывёт, потерявшись в белой дымке, и он едва замечает, как резко открывает глаза и встречается с широко распахнутыми глазами Джисона, круглыми и почти пристыженными. И Минхо понимает, что Джисон наверняка видит боль в его глазах, боль, заслонившую желание. Он зажмуривает их опять. Одинокое касание горящей щеки — но Минхо не позволяет ему продлиться более секунды. Он не хочет нежности из чувства вины. Не хочет сожалений. Минхо сам опускается на длину Джисона, заглатывает её, сосёт вокруг, начиная неистово работать ртом, когда слышит стоны и предупреждение, что младший кончит в любую секунду. Минхо сосёт усерднее, впиваясь пальцами в тонкую талию, и сперма Джисона, пульсируя, волнами стекает по его горлу. Минхо едва не задыхается, пока в ушах эхом отдаются тихие стоны. Использованный, задыхающийся, со слезящимися глазами, он чувствует, как Джисон поднимает его, разворачивает, чтобы он сел спиной к груди младшего, и тянется расстегнуть его штаны. Минхо почти хочется его остановить, почти хочется утонуть в коже сиденья и исчезнуть, но стоит руке Джисона обхватить его, воздух с протяжным стоном вырывается из лёгких. Голова снова плывет от движений пальцев Джисона, лёгких и плавных из-за выступившего предэкулята. Младший все ещё удерживает Минхо свободной рукой, так как тот извивается в его объятьях. В течение нескольких минут грудь Минхо тяжелеет, он начинает приближаться к разрядке, и стонет, чтобы доложить Джисону. — Я… ах. Я близко. Джисон, возьми… возьми салфетку. Набирая рукой скорость, Джисон произносит ему в шею, до сих пор тихим, вызывающим привыкание голосом. — Все в порядке. Ты слижешь её, ведь так? С губ слетает лишь ещё один жалкий стон. Выгнув спину и уронив голову Джисону на плечо, Минхо кончает. В тумане удовольствия, Минхо практически кажется, что Джисон прижимает его лицо к своей шее, он почти чувствует, как тот вдыхает его запах, почти ощущает его губы на своей коже. Затем дыхание Минхо выравнивается, Джисон будто снова находится далеко за океанами и пустынями, а спинка водительского сиденья покрыта белыми пятнами.

🟔 🟔 🟔

Джисон стучит в его дверь поздно ночью. Так поздно, что это может быть только он. Так поздно, что его родители явно уже уснули. Так поздно, что это может означать только одно: что-то случилось. — Они перенесли дату сбора средств на воскресенье. Он прижимает колени к груди с опущенным взглядом, избегая глаз Минхо. В то время, как всё, чего хочет Минхо, — посмотреть на него и увидеть хоть какое-то утешение. — Но это наша годовщина. — Я знаю. — только и говорит Джисон, наконец поднимая глаза. Поражение, написанное у него на лице, достаточно красноречиво доносит Минхо, что всё уже решено. — Так ты отменяешь наши планы, чтобы отсидеть на мероприятии, которое лично описывал как «пять часов ада». Нахмурив брови, Джисон быстро отвечает: — Ты же знаешь, я вынужден! Это разочаровывает. Ужасно разочаровывает. Обычно они хорошо справляются с давлением, со скрытием, с вечным страхом. Справляются. Но когда то очень немногое, что они имеют, всё равно отнимают, сложно справиться с разочарованием. — Но на следующей неделе ты едешь на стажировку. Это был наш единственный шанс провести время вместе. Джисон моргает, слезы начинают катиться по его щекам. — Мне жаль, хён. Трудно справиться с разочарованием, при мысли, что Джисон даже не хочет дать им шанса на борьбу, при мысли, что Джисон принимает всё это совсем легко — слишком легко. До Минхо вдруг доходит, насколько это всегда его разочаровывало, и насколько он никогда не позволял себе это признать. Разочарование превращается в злость, стоит ему осознать, что это, скорее всего, последний раз, когда он видит Джисона, перед отъездом младшего на следующей неделе. Спланированный ужин в воскресенье был их единственным шансом. До Минхо вдруг доходит, что — медленно, но верно — Джисон отказывается от них, чтобы освободить в жизни место для желаний и команд своих родителей. Похоже, Минхо был наивен, полагая, что их это не коснётся, думая, что именно здесь Джисон проведет черту и будет бороться ради её защиты. С губ Минхо слетает смешок, и затем он говорит. Чувствует яд, сочащийся из каждого слова, но он не в силах прекратить — яд копился уже очень долго, дольше, чем Минхо может себе представить. — Джисон, ты вообще понимаешь, что делаешь? Ты выбрасываешь наше личное время, в нашу годовщину, чтобы пойти на мероприятие, которое, как мы оба знаем, твои родители организовали только для того, чтобы найти тебе жену. Ответ Джисона поступает быстро. — Минхо, не будь таким. Ты же знаешь, у меня нет выбора! — Он всегда идеально отражал поведение Минхо, всегда впитывал его эмоции как губка. Его голос повышается, соответствуя голосу старшего, и это только подливает масла в огонь, только злит Минхо ещё больше. Он даже не видит, Джисон даже не видит, что делает, слишком ослеплённый потребностью поступать правильно, как хотят того его родители; слишком ослеплённый фальшивым спокойствием, которое получает, когда не пытается злить их, борясь за свои желания. — У тебя есть выбор. Ты просто выбрал быть трусом. На секунду Минхо видит вспышку боли в глазах Джисона, пока она снова не покрывается блеском гнева. — Так, значит, вот что ты обо мне думаешь? Вся фишка в том, что, когда знаешь человека вдоль и поперек, в хороший день это помогает вам идеально гармонировать, однако в плохой ты всегда знаешь, куда вонзить нож, чтобы ударить больнее. Руки Минхо трясутся, но он держит нож. Держит и видит, где под хрупкой кожей бьётся пульс Джисона. Знает, какой удар будет самым болезненным. — Я думаю, что ты жертвуешь тем, что описывал как «лучшее, что с тобой происходило», в угоду людям, которые тебя даже не любят! Джисон вздрагивает, возможно от громкого голоса Минхо, возможно от его слов. Затем злость возвращается в его глаза бесконечным омутом тьмы. — Ты настолько хочешь чувствовать себя единственной радостью в моей жизни, что убеждаешь себя, будто мои собственные родители меня не любят? — Не любят! — рявкает Минхо. Он знает, что Джисон думает об этом. Переживает об этом. Пускай вина и ненависть к себе сожрут его за это. — Они любят ложь, которой ты их кормишь. И ты продолжишь лгать им, пока они не женят тебя на ком-нибудь. А затем ты продолжишь лгать своей жене и детям, и те вырастут лжецами с несчастной жизнью, прямо как ты! Дыхание Джисона быстрое и поверхностное. Его лицо перекошено, и он продолжает то сжимать руки в кулак, то разжимать их. Минхо знает, что нож застрял глубоко у него в груди. Почти ощущает тошнотворный запах крови. Нанесённый вред не обратить. На ноже остались его отпечатки пальцев, и их нельзя просто стереть извинениями. — Так значит мои родители хорошие, когда на их деньги тебе покупают дорогое кухонное оборудование и билеты первого класса, пусть даже и втайне, но плохие, когда организованный ими ужин идёт вразрез с твоими планами? Кровь Минхо вскипает. Она кипит, выплёскивается из него гневными всплесками, и он не способен остановить ее даже если прижмёт руки к ранам. Джисон тоже знает его вдоль и поперек. Онт тоже знает, куда пырнуть, чтобы было больнее. — Убирайся, — произносит он негромко, медленно и обдуманно. — Забирай свои драгоценные вещи и убирайся из моего дома. Глаза Джисона широко раскрыты и полны боли, какими Минхо видел их всего раз или два. Оба раза они смотрели на него в поиске утешения. Сейчас они смотрят на него потому, что он и есть причина боли. Когда за злым, уходящим с пустыми руками Джисоном захлопывается дверь, Минхо уверен в одном: такая боль возможна только когда человек, держащий нож, живёт внутри твоей грудной клетки. Такая боль может быть вызвана только оторванной частью души.

🟔 🟔 🟔

С того момента он не видит Джисона несколько месяцев. Как такового расставания не случается. Есть только болезненные слова, оставившие шрамы на всю жизнь, и полные боли глаза, которые годами будут преследовать Минхо в кошмарах. Есть только осознание того, что он внёс вклад в страдания Джисона, и понимание того, что облегчить их больше не в его силах. Как такового расставания не случается, но пути Минхо и Джисона расходятся той ночью. Джисон уезжает на стажировку, не попрощавшись, и Минхо знает: это потому, что они всегда говорили только «увидимся, когда я вернусь».

🟔 🟔 🟔

Сынмин сидит с чашкой кофе и ждёт, будто знает, что слова вертятся у Минхо на языке. Минхо не видит смысла ходить вокруг да около. Не спуская глаз со своей кружки, он начинает: — Мы с Джисоном… переспали. Сынмин мычит, словно это было ожидаемо. Минхо не знает, что делать с этим фактом. — Вы опять сошлись? Минхо хочется врезать себе за то, как его голос надламывается, пока он отвечает, односложно, тихо и побеждённо. — Нет. — Уверен, ты и сам знаешь, что это плохая идея. — Знаю. Я просто вижу его и становлюсь слабым. Теряю контроль над собой. Как будто не способен сказать «нет». Сынмин мычит снова, в этот раз задумчиво. Минхо кажется, что он достаточно подготовился к тому, что может услышать, но Сынмин всегда копает чуть глубже, чем Минхо ожидает, чуть ближе к правде, чем Минхо способен признать. — Ты не слабый, Минхо-хён. Просто у себя в голове ты уже подготовил целый список извинений за то, за что, по-твоему, должен просить прощения. Ты винишь себя за расставание, хотя и не должен. Винишь себя за его состояние. И что дальше? Думаешь, это способ всё возместить? Минхо делает ещё глоток, чтобы избавиться от комка в горле. — Дело не только в расставании. Он… Он несчастен, Сынмин~а. Мы расстались, затем он потерял брата. Он полностью замкнулся в себе, я не могу… Я не могу представить себе ад, через который он проходит. Сынмин лишь кивает, и Минхо ощущает внезапную потребность заткнуть ему рот и уйти прежде, чем он услышит, что друг скажет следующим. Он уже жалеет, что вместо этого не позвал Чонина, ведь тот не ответил бы ему с упором на логику, что все действия Минхо, — ничто иное, как большая ошибка. — Я уверен, так и есть, и мне жаль, что ему приходится проходить через всё это. Он хороший человек, ты знаешь, что мы неплохо ладили. Но сейчас для меня он всего лишь твой бывший. Ты мой друг, Минхо-хён. Мои мысли и советы по этому поводу не объективны. Мне важно, чтобы не страдал ты — не он. А сейчас тебе явно больно. На этом разговор оканчивается, ведь Минхо не знает, как сказать Сынмину: он понимает, что ему причиняют боль, понимает, что это ошибка, но всё ещё не в силах остановиться. Не знает, как сказать Сынмину, что вид того, как глаза Джисона превращаются из злобных и холодных в остекленевшие от удовольствия, — единственное, что облегчает боль. На этом разговор оканчивается, и Сынмин уходит, не узнав, что вся его логика бессильна пред лицом боли у Минхо в сердце — боли, которую можно снять только если Джисон снова с любовью произнесет его имя, назовет его «дорогим», скажет, что любит, и будет обнимать его, пока боль не вытеснится из его сердца без остатка.

🟔 🟔 🟔

Последняя коробка с тяжёлым стуком падает на землю. Джисон вздыхает, хотя он, наверное, выполнил лишь процентов двадцать работы, слишком занятый тем, что отпускал шутки, мурлыкал песни, и танцевал вокруг Минхо, пока тот переносил коробки из грузовика наверх в свою новую квартиру, что, по мнению Минхо, составляет даже больше оставшихся восьмидесяти процентов, так что он его прощает. — Хённи. Джисон использует свой тоненький, жалобный голос. К какому прибегает, когда хочет что-то выпросить. Минхо смёется и моет руки мылом, только что выуженным из одной из коробок. — Что ты хочешь? Цепляясь за спину Минхо, Джисон смотрит на него через зеркало в ванной, на лице улыбка до ушей. — Когда, ты говоришь, придет мебель? — Между семью и девятью, но они сказали приехать на час раньше, просто на всякий случай. Джисон мычит. Льнёт губами к шее Минхо, осыпая её изгиб короткими, невесомыми, сердцевидными поцелуями, которые вскоре превращаются в открытые и голодные. Конечно Минхо знает, куда это ведёт. — Джисон~а, — только и произносит он предупреждающе, но Джисон не останавливается. — Хочу тебя, — бормочет он. Минхо поворачивает голову и целует губы Джисона, чувствуя, как младший плавится. Мокрые руки обхватывают лицо Джисона, и тот покрывается мурашками, затем Минхо целует его снова, и руки младшего обвиваются вокруг него, чтобы притянуть ближе. — Ты всегда меня хочешь, — дразнится Минхо, когда они отстраняются друг от друга. Джисон самодовольно улыбается. Расстегивает алые, влажные губы, и Минхо становится ещё труднее отвести взгляд. — Не моя вина, что ты буквально самый сексуальный человек на земле. И хён, ты поднимался по лестнице впереди меня. Ты определенно знаешь, что со мной делает вид твоих бёдер и задницы. — Кто бы поверил, что это тот же Джисон, который заикался, говоря, что моя одежда выглядит мило. Джисон хихикает ему в шею. Остаётся там и начинает целовать его опять, грязно и мокро, язык жадный, а руки бродят по телу Минхо. Когда Джисон говорит, в его голосе звучит похоть, и этот низкий рокот заставляет кожу Минхо покалывать от желания. — Хочу тебя, детка. Хочу вылизать тебя. Наполовину обнаженный в ванной своей всё ещё пустой новой квартиры, ведь штор у него пока нет, а он не хочет устраивать соседям шоу в самый день заселения, Минхо смотрит, как Джисон опускается на колени позади него, подносит руки, а затем и губы к бёдрам и заднице Минхо, жадно облизывает их, и мычит, будто наслаждается пятизвёздочным блюдом. Разводит его ягодицы в стороны и медленно проводит языком длинную линию, дразня чувствительную кожу. Минхо покрывается мурашками, скрывая это смехом. — Кажется, тебе это нравится даже больше, чем мне. Ещё одно движение языка, более голодное, мокрое. Минхо стонет. — Ты даже не представляешь, насколько, хён. Джисон вылизывает его, будто это предназначено для него, для его собственного удовольствия. Нагибает Минхо сильнее, и верхняя часть его тела прижимается к стене. К той самой стене, которую он собирался отмывать дочиста, пока не посчитает, что трогать ее безопасно. Минхо теряет способность думать о чем-то кроме языка Джисона на себе, мокрого, горячего, вызывающего зависимость. Он издаёт ещё один тихий стон, и слышит, как хриплый смех Джисона опаляет горячую кожи. Джисон держит ягодицы раздвинутыми, смачивает слюной отверстие и дразнит его пальцем — такое вторжение наконец выбивает воздух у Минхо из лёгких. Но это длится недолго: вскоре, вместо пальцев, в мышцу погружается язык Джисона. Тот мычит, и выбивает из Минхо ещё один стон. Он помнит, каким нетерпеливым был Джисон в первый раз, когда предложил это. Или, если точнее, первым тему завёл Минхо. Упомянул, как он любит задницу Джисона и как хотел бы вылизать ее, когда они трахались, а Джисон кончил с молниеносной скоростью от одного упоминания. Однажды, спустя время Минхо дразнил его этим, и Джисон тихим голосом признал: «мне бы понравилось такое в любом варианте, хён. Я бы мог ублажать твою задницу часами». И вот сейчас Джисон впивается пальцами в кожу Минхо, пока его язык трахает отверстие изнутри, а развратные звуки заставляют голову Минхо кружиться. Палец внутри скользит легко: Минхо очень расслабленный и мокрый. Он со стоном выдыхает, пока палец исследует его дырочку, а Джисон продолжает облизывать и посасывать его кожу. — Хён, почему ты такой вкусный? — невнятно звучит прямо ему в задницу. Джисон бросает грязные фразочки, практически не останавливаясь, отчего Минхо только сильнее приближается к краю. — Я бы вылизывал тебя трижды в день вместо завтрака, обеда и ужина. — Пальцы проходят по простате Минхо, и тот извивается. — Или съедал бы еду прямо с твоей задницы. — Ах… черт. — звучит отчаянно и просяще, и затем уже Джисон стонет, стоит Минхо скуляще продолжить: — Дотронься до меня, милый. Я близко… Ах, пожалуйста, Джисон. Требуется всего несколько движений руки. Лицо Джисона все ещё зарыто в его задницу. Тело Минхо сотрясается в конвульсиях, и он кончает, голова кружится от стонов, пока Джисон снова не материализуется перед ним. Его кожа раскрасневшаяся и влажная, а на лице сияет широкая улыбка. — Я бы вылизал их дочиста, — Минхо едва удается оторвать взгляд от измазанного лица младшего и перевести его на белые пятна, покрывающие стену и пол, — Но я знаю, что ты убьешь меня на месте. Минхо любит его. Любит его так сильно. — Ты чокнутый, — говорит он, обхватывая его щеки и целуя Джисона снова и снова. Уборка может подождать ещё немного. Доставщики из компании мебели прибывают и начинают заносить заказанные Минхо вещи. Пока он купил только основное: кровать и матрас, диван и кофейный столик. Приобрёл несколько необходимых электроприборов из секонд-хенд магазина, а остальное будет докупать понемногу, когда организует свой бюджет. Когда комната вокруг начинает постепенно заполняться, Минхо смотрит куда угодно, только не на Джисона: знает, что не выдержит, если увидит его лицо. В конце концов, вся мебель была выбрана им, пускай тогда он этого и не знал, просто помогая Минхо просматривать страницу за страницей с диванами, кроватями, и столами разных стилей и цветов и оставляя мелкие комментарии, не зная, что Минхо откладывал те у себя в уме для дальнейшего использования. Когда доставщики уходят, Джисон до сих пор только моргает, раскрыв рот. Минхо посмеивается и придвигается ближе, окутывая объятьями. — Хён, — только и говорит младший, выдыхая. Обнимает Минхо в ответ. Джисон тёплый. Чего ещё можно желать? — Это просто было логично. У тебя лучше вкус и ты разбираешься в цветовой гамме, тогда как мне важно только чтобы вещи были удобными. Плюс, по времени ты будешь зависать здесь даже чаще, чем я. Джисон крепче сжимает его руками и целует в щёку. — Я люблю тебя так сильно, Господи, даже не верится. — Он смеется, звук привычно оседает у Минхо под кожей. — И теперь ты трахаешь меня на диване.

🟔 🟔 🟔

Минхо смотрит на сообщение в телефоне, краткое и по делу, лишённое эмодзи, которые раньше Джисон использовал даже слишком часто, лишённое жизни и любви, которые тот раньше вкладывал в каждое слово. –Ты свободен? Из-за трясущегося в лихорадке тела сдержать слёзы ещё сложнее. Присутствия Джисона хочется так сильно, и от этого ему хуже, чем от болезни. — Извини. Я слишком болен, чтобы приехать. Когда телефон внезапно звонит, Минхо кажется весьма заманчивым выкинуть его в окно и похоронить себя под горой одеял на кровати. Дрожь пробегает вниз по его позвоночнику — ему плохо. Ему плохо, а тело кажется горячим, и слабым, и… — Алло? — Наконец отвечает он, голос тихий и гнусавый. Ждёт ответа с другой линии. — Ты сможешь открыть дверь, когда я приеду? На дорогу уйдёт минут двадцать. Я привезу всё, что нужно. Минхо не отказывается от предложения, не говорит, что нет необходимости. Ведь это и правда кажется необходимым. Ведь слабость в теле пересиливает логику, вопящую, что это плохая идея. Ведь разве не прекрасно будет забыть о боли, забыть о лихорадке и не чувствовать ничего, кроме Джисона, физически близкого, пускай его сердце и далеко? — Да. Спасибо. Меньше чем через двадцать минут в дверь звонят. Минхо открывает дверь, волоча ноги: вокруг его плеч обмотано одеяло, а из заложенной левой ноздри торчит салфетка. При виде его Джисон моргает, на секунду замерев у порога, а затем фыркает. — Выглядишь ужасно. Это лучшее, что он говорил Минхо, с момента их встречи на похоронах. Он плетётся обратно в спальню. Не утруждается дать инструкции, ведь глупо притворяться, будто Джисон не знает этот дом чуть ли не лучше самого Минхо. Минхо ложится на кровать, по-прежнему завёрнутый в одеяло. Ждёт и надеется, что Джисон, появившийся в его квартире, не был просто иллюзией, воссозданной лихорадочным мозгом. — Он не домашний, но и не купленный-в-круглосуточном. Недавно я нашел место, где продают готовые обеды. Заказал куриного супа и пару других блюд, которые ты сможешь разогреть, когда захочешь. Я оставил их в холодильнике. Это самое длинное предложение, не являющееся набором ненормативной лексики, которое говорил ему Джисон. Минхо ощущает на глазах слёзы, поэтому просто принимает миску супа с тихим «спасибо». Джисон садится на край кровати, без единого слова наблюдая, как Минхо проглатывает полные ложки супа. Они оба вздрагивают, когда вдруг слышат внезапный звук. На кровать между ними запрыгивает Дуни, и глаза Джисона широко распахиваются, следя за движениями кота, пока тот наконец, обнюхав, не усаживается к нему на колени. Дуни опускает две передние лапки Джисону на грудь, чтобы ближе придвинуться к нему мордой. Джисон остаётся неподвижным, а когда Дуни утыкается в него мордочкой, наконец сжимает его в объятьях. Начинает гладить его спинку и почесывать под подбородком. Дуни прижимается к нему активнее по мере того, как ласки продолжаются. Он громко мурлычет, довольный. Это единственный звук, раздавшийся в комнате за последнее время, и Минхо наблюдает, лишенный дара речи и на грани слез. Их глаза не встречаются. Минхо смотрит на него в упор, тогда как Джисон держит глаза закрытыми. Его брови сдвинуты и немного подрагивают, пока он продолжает ласкать Дуни, прижимая его крепче. Затем Джисон шепчет: — Я тоже скучал по тебе, малыш. Минхо перестает есть, горло слишком сдавливает, и сглотнуть становится невозможно. Момент кажется хрупким, растянутым до предела. Они оба ничего не говорят, пока Дуни не встаёт и не уходит пригладить шёрстку в углу. Джисон внезапно прочищает горло и встает, а затем всё ещё слегка дрожащим голосом произносит: — Поправляйся. Я сам найду выход.

🟔 🟔 🟔

Немного несправедливо, что он совершенно голый, тогда как Джисон полностью одет. Что мозг окончательно убедил его: даже в таком состоянии Минхо не позволено просить о большем, чем решит дать ему Джисон. Что Джисон знает его слишком хорошо и понимает, что, отказывая Минхо в удовольствии боготворить его тело, лишь прибавляет жестокости процессу их секса. Несправедливо, что Минхо обещал себе сказать Джисону «нет» в следующий раз, когда тот попросит приехать, ведь он боится, что их раны откроются, боится, что медленно начнёт его ненавидеть. По-настоящему боится боли и ненависти, которые Джисон оставляет на его коже, смещая нежность и любовь, оставшиеся в воспоминаниях о нём, воспоминаниях о них. Минхо обещал себе ответить «нет», но немного несправедливо, что Джисону стоило только показаться возле работы Минхо в своём затонированном автомобиле, взглянуть на него и прошептать «я хочу тебя» с силой, уничтожившей всю решительность Минхо, и теперь старшему уже пришлось держаться, чтобы не ответить «я твой, я всегда буду твоим». Его отвезли в квартиру Джисона, подаренную тому его родителями. Поездка прошла в молчании. Минхо привык к тишине рядом с Джисоном. Минхо привык любить тишину рядом с Джисоном. Но сейчас она ощущается тяжёлой и кажется жестокой. Сейчас она удушает. Квартира выглядела новой, пахла как новая. Она была полностью обставлена, и Минхо сразу понял, что мебель выбирал не Джисон. Минхо помнил, как они это обсуждали. Помнит, в какое возбуждение приходил младший при мысли, что наконец получит собственное жильё. Минхо вошёл в квартиру и мгновенно понял, что ненавидит ее, ведь мог практически ощущать разочарование Джисона, когда тот понял, что не будет волен обставить ее так, как хочет. Несправедливо, что Минхо ненавидит эту квартиру — хотя и едва ли разглядел в ней хоть что-то до того, как Джисон уволок его в спальню и бросил на кровать. Несправедливо, что всё вокруг чужое и враждебное, а касания Джисона по-прежнему знакомые, и все так же разбивают его на куски. Все происходит быстро и беспорядочно, и Минхо может лишь извиваться в хватке Джисона, пока пальцы того находятся внутри него. Выдыхая стон, Минхо тянется к рукаву чужой рубашки. — Ну же, Джисон. Ты растянул меня шире, чем была распахнута дверь моего соседа по общежитию, пока он наяривал... Джисон замирает и… смеётся. Джисон действительно смеётся. Это не ухмылка, как когда он называет Минхо различными прозвищами и забавляется реакцией на них его тела. Не безжизненное нечто, которое он иногда носит на лице. Джисон полноценно смеётся, звук отдается эхом, как самая сладкая мелодия. И Минхо кончает нетронутым. Просто так. Определенно озадаченный внезапностью этого, Джисон просто смотрит с открытым ртом, пока не одергивает себя и не начинает его вытирать. Ещё не до конца выровняв дыхание, Минхо снова тянется к руке Джисона, паника пробирается в его голос, когда он говорит: — Нет… пожалуйста. Мы все ещё можем… Его глаза встречаются с широко раскрытыми, круглыми глазами Джисона, и мольба вылетает изо рта Минхо прежде, чем он успевает словить её и проглотить обратно, в пустоту своей груди. Ведь это всё, что у него осталось. Даже если причиняет боль и даже если ломает его. Даже если касания Джисона горят и ноют по несколько дней. Он все ещё нуждается в них. Он не более чем мотылёк, а Джисон — свет, и Минхо с радостью приветствует свой роковой конец. — Трахни меня, Джисон. Пожалуйста. Выдохнув, Джисон кивает. Его большой палец ласкает живот Минхо, который то поднимается, то опускается от вновь ускорившегося дыхания. И впервые его касания не обжигают. Впервые они нежны. Минхо надрачивает Джисону с завидным усердием. Потому что тоже хочет дотронуться до него, хотя бы так, как младший ему позволяет. Он не спускает глаз с изгиба члена Джисона, ведь посмотреть вверх означает рассказать Джисону всё, чего он не говорит словами, показать ему всю боль и всю любовь, бесконечно плещущуюся в каждой клеточке его тела. Сглатывая, Минхо закрывает глаза. В этот раз всё по-другому. Джисон не называет его нуждающейся шлюхой и не тянет за волосы до жжения. Джисон не толкается внутрь него со сжатой челюстью и злыми глазами. Он трахает его медленно и глубоко. Позволяет собственным стонам отдаваться эхом в заряженном воздухе между ними, вместо того, чтобы сдерживать их. Он всё ещё не даёт их глазам встречаться, но на этот раз, думается Минхо, причина в другом. Джисон, которого он знает и любит, выглядывает из-под слоя грусти и ярости, пробираясь обратно на поверхность. И Минхо снова охватывает — возможно наивная — надежда, однажды увидеть этого Джисона снова.

🟔 🟔 🟔

Минхо ставит на стол последнюю тарелку и ждёт. Джисон должен был прийти в пять. С тех пор прошло уже 30 минут, хотя, не то чтобы Минхо этого не ожидал. Джисон постоянно шутит на эту тему. Опаздывать у меня в крови, — говорит он, — Моя мать рожала 16 часов, прежде чем я соизволил показаться. Соседа по общежитию он выпроводил из комнаты, намекнув, что к нему придут. Слишком постеснялся признаться, что на деле хочет уединиться лишь чтобы организовать ужин в честь дня рождения своего друга, в которого вроде как безнадёжно влюблён. А затем он приготовил все любимые блюда Джисона и купил ему чизкейк, так как у них нет духовки, чтобы испечь его самому. — Ёб мою... — первое, что произносит Джисон, глядя на стол блестящими широко раскрытыми глазами, и Минхо хихикает. Затем Джисон затихает до конца ужина и, нахмурив брови, проглатывает кусочек за кусочком под внимательным взглядом Минхо. Говорит немного, кратко отвечая на вопросы и обрывая разговор. Под кожу Минхо начинают заползать сомнения: может стоило преподнести в качестве подарка что-то другое? — Всё нормально, Джисони? Я знаю, что использовать сувид, который ты же мне подарил, технически жульничество, но я подумал, может… — Хён! — стонет Джисон, и Минхо не может понять, страдание, возмущение или разочарование написано у него на лице. — Почему ты не купил мне обычный подарок? Зачем решил сделать всё это? — Он указывает на пустые тарелки, и глаза старшего тоже обращаются к ним. Минхо ищет и ищет, что сказать, и в конце концов, всё, что он может выдавить тихим, неуверенным голосом, это: — Я думал, тебе нравилось, когда я делал странные, непредсказуемые вещи. — Мне нравится! Я люблю то, что ты странный. Тут Джисон останавливается, словно осознав, что сказал слишком много. Затем сглатывает, и Минхо кажется, будто он знает, какие слова младший удерживает в себе. Кажется, знает уже давно. Ровно как думает, что Джисон знает то же самое о нём. В нежности их касаний и в долгих взглядах друг на друга давно были невысказанные признания. Были пляски вокруг до около и флирт, то осторожный, то явный. Были миллионы других способов сказать «я люблю тебя», только не эти три слова. Но Минхо решает, что сейчас хочет их услышать. — Что ещё ты любишь во мне? Джисон вздрагивает от вопроса, затем сглатывает снова и отвечает со взглядом, полным решимости. Таким Минхо знал его всегда — Джисон никогда не спасует в ответ на вызов. — Мне нравится твоя готовка. Я люблю смотреть, как ты готовишь, и люблю, когда ты якобы незаметно наблюдаешь за моей реакцией на блюдо, хотя к этому времени пора бы уже не сомневаться, что мне понравится по-любому. Минхо делает шаг навстречу ему. На лице теперь сияет улыбка. — М-м-м. Что ещё? Сердце набирает скорость, когда Джисон ухмыляется ему, не сдаваясь. — Не думал, что ты любитель напрашиваться на комплименты, хён. Минхо фыркает. Делает ещё шаг. — Не волнуйся, я собираюсь их вернуть. Сейчас их разделяют лишь сантиметры. Джисон моргает, его дыхание немного ускорено, так же, как и биение сердца Минхо, порхающего будто птица в клетке, ждущая, что ее освободят. Взгляд Минхо перелетает на губы Джисона, покусанные от нервозности, что тот изо всех сил пытается скрыть. Было бы так легко наклониться на эти последние несколько сантиметров и стереть нервозность поцелуем. После долгого ожидания, это было бы так прекрасно. — Я люблю твои губы, — шепчет Минхо, чувствуя на своей коже дыхание Джисона, дрожащее и теплое, — Я много думаю о них. — Рука Минхо лежит на щеке Джисона, обхватывая её и мягко поглаживая большим пальцем. — Какими они были бы на вкус. Джисон выдыхает через нос, будто нарочито медленно. Его глаза прикрыты и расфокусированы от близости. Голос тихий. — Поцелуй меня, хён. Минхо улыбается, когда прижимает свои губы к губам Джисона. Медленное движение, нежное и едва заметное. Это заявление, ещё одно невысказанное признание, возможно, толчок, чтобы помочь Джисону произнести те самые слова. От него идёт кругом голова. Это все моменты, в которые Минхо думал об этом, все разы, когда он желал почувствовать губы Джисона на своих собственных — и сейчас они кажутся идеальными, мягко и уверенно соприкасаясь с его губами — именно такими должны ощущаться губы соулмейта. Минхо готов провести целую жизнь, целуя их. Когда они отстраняются, Джисон держит глаза закрытыми и, будто подсознательно, преследует губы Минхо, словно для него это естественно. Но Минхо отодвигается чуть дальше, опьянённый ощущениями, вкусом, и нежностью момента, опьянённый уязвимым взглядом глаз Джисона, которые широко открываются, стоит только Минхо отдалиться. Улыбаясь, Минхо шепчет: — Скажи мне словами, чаги. Джисон выдыхает, будто задерживал воздух годами. Говорит, будто слова стояли в горле и ждали, когда их выплеснут наружу, с момента его рождения. Он произносит их шёпотом. Крошечную фразу для крошечного расстоянии между ними. Хрипло и тихо, но уверенно. Идеальнее, чем в лучших фантазиях Минхо. — Я люблю тебя, Минхо-хён. И затем он ныряет снова. Целует губы Минхо, будто хочет слизать ответ прямо с них. Где-то на заднем плане сознания Минхо всплывает мысль, что это первый поцелуй Джисона. Его первое признание. И ему поневоле кажется, что младший произнёс эти слова так, будто не ожидал ничего в ответ, но в то же время, не чувствовал ни тени сомнения в ответе Минхо. Снова отстраняясь, Минхо гладит щеку Джисона, взгляд задерживается на его зацелованных губах, прежде чем подняться и встретиться с глазами, круглыми и честными. Шепча, Минхо даёт свой ответ. — Я тоже люблю тебя, Джисон.

🟔 🟔 🟔

Квартира Джисона всё ещё кажется незнакомой, хотя Минхо и был тут больше раз, чем может сосчитать на пальцах руки. Она незнакомая, потому что его всегда прямиком ведут в спальню, одежда оказывается снята, затем надета, и Минхо просят уйти, ещё до того, как его глаза успевают привыкнуть к обстановке. Он полагает, это к лучшему. Знает, что именно поэтому они не встречаются в его квартире. Поэтому Джисон избегает ее как чумы. Там хранится слишком много их, слишком много их воспоминаний, разбросанных по всем углам, слишком много их любви, оставившей след на каждой поверхности. Хотел бы Минхо, чтобы в квартире Джисона не осталось его отпечатков пальцев. Стоит только Джисону открыть дверь, ему звонит телефон, и следующие десять минут Минхо стоит в углу и нетерпеливыми глазами наблюдает, как тот обсуждает бизнес-договоры и цифры. Когда младший вешает трубку, Минхо подходит к нему и немедленно прижимается губами к его шее, параллельно стараясь расстегнуть чужую рубашку. Руки Джисона поднимаются вверх по его спине, путаются в волосах — и такие мелочи, такие небольшие касания говорят Минхо, что Джисон наслаждается этим, наслаждается им. — Как ты меня хочешь? — бормочет Минхо ему в кожу. Ещё один способ заполучить такой короткий момент, с упоением услышать, как Джисон говорит, что хочет его тем или иным способом. Минхо даст ему, всё, что он пожелает. — На диване, — отвечает тот совсем тихим голосом, как нравится Минхо. Минхо чувствует его эрекцию сквозь свои штаны: их тела не разделяет практически ничего. Улыбаясь, он отстраняется и снимает рубашку Джисона, роняя её на пол. Минхо пользуется моментом, чтобы изучить его тело, прежде не обнажавшееся во время их поспешных встреч и торопливого яростного секса. Скользит взглядом по обнажённой груди, плечам, медовой коже с выступающими мышцами. Практически готов прошептать, как скучал по этому. Но затем его глаза опускаются к предплечьям Джисона, и он видит их, прямо над запястьями. Тонкие красные линии на обеих руках. Сердце Минхо перестаёт биться. Его колени подгибаются, воздух выбивается из лёгких, и он падает на землю, удерживая оба запястья на уровне глаз. Картинка перед глазами плывёт, пока он исследует шрамы на коже Джисона. Младший не отнимает рук: вред уже нанесён. Минхо должен был понять, что он скрывал их за тканью рубашек, которые никогда не снимал. Должен был понять. Из него вырывается утробный всхлип, звук будто долетает из трещин глубоко в сердце. Имя Джисона раздаётся криком, по щекам стекают слезы, а руки Джисона трясутся вместе с дрожью рук Минхо. Он прижимает губы к шрамам на левой руке Джисона, снова сквозь всхлипы произносит его имя, когда переходит к правой. Ещё больше поцелуев на коже, мокрой от его слез. За все те полные муки месяцы, пока они были не вместе, Минхо ни разу не ощущал себя так. Будто его тело ломилось от этой боли, будто лёгкие добровольно отказывались от права вдыхать воздух. Джисон молча поднимает его, и Минхо мгновенно обвивает его руками. Рыдает в изгиб его шеи, пока руки Джисона медленными кругами потирают его спину. — Прости, — плачет он, весь мокрый и разбитый — но этого недостаточно. Никогда не достаточно. — Прости меня. Мне так жаль, Джисон. Джисон впервые за это время шепчет Минхо на ухо, его голос тоже дрожит. — Все в порядке, хён. Я в порядке. Слезы Минхо не прекращаются. Он боится, что и не прекратятся. Боится, что будет плакать до тех пор, пока от него не останется ничего, кроме слёз и сожалений. Он трясет головой и всхлипывает снова, охрипшим и чужим для собственных ушей голосом выдавая ещё больше сломленных «прости». За сжатыми веками проносится изображение тех красных линий. Изображение кожи Джисона — Джисона, которого он обещал любить и защищать всю свою жизнь, покрытой шрамами из-за него. — Минхо-хён. Джисон впервые произносит его имя так — не как оскорбление. Впервые его голос звучит мягко, а поглаживания на коже Минхо нежны. Минхо все ещё плачет, все ещё шепчет бесконечные дрожащие извинения. Но Джисон чуть отстраняется, чтобы посмотреть на него, и впервые за долгие месяцы Минхо видит Джисона, любовь всей своей жизни и своего соулмейта. Видит его круглые ласковые глаза, мокрые от слёз. — Всё в порядке, — снова повторяет он шепотом. Минхо может лишь наблюдать, как Джисон наклоняется снова, медленно, пока его губы не опускаются на губы Минхо, и лёгкие тут же заполняет поток свежего воздуха. Это лишь крошечное касание. Губы Минхо успевают лишь дрогнуть, как Джисон снова отстраняется, удерживая лицо старшего в ладонях. Минхо поворачивает голову, чтобы снова поцеловать его запястья, а затем, дрожа, прислоняет свой лоб ко лбу Джисона, и закрывает глаза. — Сейчас всё хорошо, Минхо-хён. Минхо выдыхает, а после снова соединяет их губы. Вздрагивает, когда Джисон целует в ответ. Ощущает соль их смешавшихся слез и чувствует сладость губ Джисона. Когда они отстраняются, Джисон держит глаза закрытыми. В небольшом пространстве между их лицами не звучит ни слова, способного разрушить тишину. Они продолжают вдыхать-выдыхать один и тот же воздух.

🟔 🟔 🟔

Вещи начинают неуловимым образом меняться. Теперь Джисон касается его больше. Иногда целует его. Стонет его имя, когда кончает. И однажды ночью, после того, как комнату наполняют запахи и звуки их тел и учащенного дыхания, после того, как тугая пружина лопается и разливается волнами удовольствия, Джисон не просит его уйти, и Минхо может обнимать его, пока не уснет.

🟔 🟔 🟔

— Прости за сегодня. Голос Джисона тихий, полный вины. Минхо знает, что младший чувствует себя виноватым вове не из-за него. Знает, что Джисону нужно извиниться, чтобы мозг не давил на него так сильно, но всё же, в тускло освещенной комнате за закрытыми шторами, Минхо до зуда хочется его утешить. — Чаги~я. Не нужно извиняться. Мы сможем пойти в этот ресторан, когда тебе станет лучше. Это я должен просить прощения, потому что теперь тебе придется довольствоваться моей готовкой вместо трехзвездочных блюд. Джисон хихикает, прямо в кожу Минхо. Он всегда так делает. Прячет лицо, когда встревожен или смущён. Исчезает в Минхо, будто он его часть. Больше всего на свете Минхо хочется держать его вот так целую вечность. — Я просто… Я забронировал уже давно, и сегодня наша годовщина, и… — Джисон продолжает заикаться. Минхо боится, что он снова потеряет контроль, так что медленно поглаживает его по спине. Напоминает ему дышать. — Ты знаешь, я предпочитаю твою готовку всему остальному, но я просто подумал… ресторан отлично выглядит, и там красивый вид на закат, и… Он затихает. Минхо отстраняется, чтобы посмотреть на него, в равной мере любяще и печально, ведь им пришлось столкнуться с проблемой только из-за сегодняшней ссоры с отцом Джисона, вызвавшей у младшего паническую атаку и отмену их планов. — Джисони, так всё дело в этом? Ты хочешь увидеть закат? Щёки Джисона красные. Минхо не знает, краснеет он или всё ещё на взводе, а, может, просто слишком сильно натёр лицо о рубашку Минхо. Джисон улыбается, и Минхо в любом случае наклоняется, целуя его в щёку. А чмокнув, продолжает. — Мы можем посмотреть закат, малыш. Если тебе уже лучше. — Хён, — скулит Джисон. — Я серьезно! Где пожелаешь. Чёрт, я отвезу тебя в Кимпхо, чтобы посмотреть, как солнце садится за морем, если захочешь. У нас ещё есть время. Глаза Джисона загораются, мерцая в мрачной тени комнаты, и он кивает. — Да! Поехали в Кимпхо посмотреть закат, хён! Минхо ведёт машину Джисона, тогда как младший отвечает за фоновую музыку и смотрит в окно в течение относительно недолгой поездки. Кажется, сейчас ему лучше. Минхо рад, что может дать ему хотя бы это: благодаря тому, что их годовщина выпадает на дату, когда дни всё ещё длинные, у них есть время, чтобы добраться до Кимпхо. Минхо рад, что они празднуют годовщину в день их первой встречи вместо других типичных дат. В день, когда они оба узнали песню, которую, казалось, не знал больше никто, и встретились глазами посреди вечеринки, разделяя момент на двоих. «Это потому, что я влюбился в тебя с первой секунды», говорит Джисон. Но всё происходило медленно и легко, естественно, ведь части их самих и их жизней идеально переплетались, пока не стали взаимозаменяемыми и неделимыми. Возможно, Джисон прав, возможно, это действительно началось с самой первой секунды. Они покупают кимпаб в маленьком магазинчике, пожилого хозяина которого Минхо помнит ещё с детства. Они добираются до побережья как раз вовремя, и наблюдают, как опускается солнце, прижавшись друг к другу. Им тепло и хорошо. Минхо кажется, он мог бы оставаться здесь вечность. — Хён. Еда уже давно съедена, и солнца больше нет на небе, но пейзаж всё ещё окрашен в оранжевые и фиолетовые цвета. Голос Джисона сладкий, он наполняет лёгкие Минхо сиропом, и тот просто мычит, прижимает его ближе, чувствуя пробегающую по коже вибрацию, когда Джисон говорит. — Ты — лучшее, что когда-либо случалось со мной. Не думаю, что когда-нибудь смогу почувствовать себя более счастливым, спокойным, или более влюблённым.

🟔 🟔 🟔

Они только вышли из спортзала, Минхо понял бы это даже не сообщи ему Джисон. Это видно по свежевымытым волосам и запаху геля для душа. А ещё по стонам, которые издает Джисон при малейшем движении мышц. Чанбин фыркает, наполовину раздраженно, наполовину гордо. — Кто говорил тебе пропускать зал месяцами, Джисон~а? Кажется нереальным, что шутку о худшем времени в жизнях Джисона и Минхо можно бросить вот так, и они могут просто… посмеяться. Будто широко распахнутые врата ада вовсе не глядят на них до сих пор, будто боль вовсе не разъедает кожу. Они смеются, и Минхо задумывается, не от того ли, что отчаянно ищут хоть какое-то подобие нормальности, не от того ли, что реагируют на автопилоте, ведь смеяться вместе всегда было для них естественно. Предложение всплыло из ниоткуда всего несколько часов назад. Джисон предложил встретиться, когда они закончат работу, и Минхо согласился. И несколько минут спустя Минхо получил ещё одно сообщение. — Чёрт. Я забыл, что обещал встретиться с Чан-хёном и Чанбин-хёном в зале, а потом поужинать вместе. Минхо уставился на уведомление, не решаясь кликнуть на него, ведь это значило бы сообщить Джисону, что всё в порядке, пускай он встречается с друзьями, они могут переспать и в другой раз. А потом он провел бы остаток дня с горьким ощущением тоски и утраты, которого, и он это понимал, вообще не должно было быть. Выходящие из-под контроля мысли остановила повторная вибрация телефона: Джисон прислал ещё одно сообщение, которое вытеснило всю горечь и нервозность, а в груди начало расцветать нечто иное. Что-то вроде… радостного возбуждения. — Может хочешь присоединиться? И вот Минхо здесь, сидит рядом с Чаном напротив Джисона и Чанбина, смеётся, когда они перебрасываются шутками, и проблески счастливых времён оставляют вмятины на стене душевной боли в груди Минхо. Кажется нереальным, что один только вид губ Джисона, растянутых в сердцевидной улыбке вокруг жемчужно-белых зубов, может перечеркнуть месяцы бессонных ночей и боли, и как жестоко, что ему так долго не удавалось её увидеть. Он ускользает из-за стола под предлогом посещения ванной, чтобы заплатить до того, как еда будет готова, но Чан перехватывает его около кассы, скрытой от их столика большим искусственным деревом. Тот использует железный аргумент «не спорь со старшими», и Минхо уступает, принимает любезность Чана и кланяется в знак благодарности. — Это я должен сказать спасибо. Не знаю, разобрались вы до конца или нет, но прошло лет сто с тех пор, как я видел Джисона таким… счастливым. Слова звенят у Минхо в ушах, отскакивают от стен опустевшей души, и он не в силах выдавить в ответ ни звука. Не в силах даже кивнуть. Они снова садятся за стол, и Минхо возвращается к наблюдению за Джисоном, который спорит с Чанбином насчёт их плейлиста для тренировок и смеётся, когда Чанбин неожиданно бросается исполнять песню какой-то гёрл-группы тоненьким голоском. На груди Минхо лежит тяжкий груз, но он ему даже рад. Пускай он тяготит и сдерживает его. Они ни в чём не разобрались. Он даже не смог сказать Джисону ничего из того, что обещал себе сказать. Но если груз у него на груди тем самым упадёт с плеч Джисона... Если боль, которую ему приходится выносить, — плата за то, чтобы сделать Джисона счастливым, тогда… Телефон Минхо звенит в кармане. Сообщение от Джисона: — У тебя есть планы после этого? Всплеск адреналина проносится по венам Минхо. Он поднимает взгляд, и видит, как Джисон, незаметно оценивает его реакцию. Губами произносит «нет», и получает ещё один короткий скрытый кивок. По-хорошему, Минхо должно встревожить то, как легко они разделываются с пожеланиями спокойной ночи Чану и Чанбину и залезают каждый в свою машину, только чтобы снова встретиться около дома Джисона. Отлично отработанный порядок действий, доведенный до совершенства за годы пряток за спиной родителей младшего. Минхо не знает, почему сейчас это секрет, который нужно хранить от ближайших друзей Джисона, но игнорирует колотящееся сердце и паркуется у квартиры Джисона. Минхо по-настоящему встревоживается, когда он ждёт и ждёт, а Джисон всё не выходит из собственной машины. С комом в горле Минхо приближается к черному «Ауди». Стучит в окно, и дверь просто открывается. Он садится и обнаруживает Джисона сгорбленным вокруг руля, его дыхание шумное и поспешное. Рука Минхо быстро нащупывает его спину и опускается на нее, мягко потирая, а когда младший не дёргается и не стряхивает её, Минхо шепчет: — Что не так, Джисон? Джисон выпрямляется и поворачивается к нему лицом, его кроваво-красные глаза широко распахнуты. Сердце Минхо падает на землю, но он продолжает поглаживать его спину, пытается успокоить прежде, чем младший заговорит. — Что не так со мной, хён? Резкий вдох. Джисон моргает, слёзы катятся по его щекам. — Мой брат мёртв. Мёртв, и с его похорон не прошло даже пары месяцев. Что я за человек? Если способен смеяться и проживать свою жизнь так, будто ничего не случилось. Что я за монстр? На его лице больше нет той невозмутимой злости, нет даже простой боли. Лицо Джисона полностью рассыпается, слезы падают быстрее, чем Минхо успевает их вытирать, тело сотрясается от рыданий, кулаки сжаты на коленях. — Я постоянно вижу эти кошмары, — всхлипывает он, разбито и едва понятно. — Я постоянно убиваю его. В своих снах я убиваю его раз за разом. И моих родителей. И тебя. Каждый надлом в его голосе все сильнее разбивает Минхо сердце. Каждая пролитая им слеза затапливает лёгкие Минхо, пока он не теряет способность дышать. — Я монстр, — выкрикивает Джисон, всхлипывая, повторяет эти слова снова и снова. — Нет же. Джисон, это не так. Минхо пытается сохранять голос ровным. Пытается заставить его проникнуть сквозь рыдания. — Это всего лишь сны. Кошмары. Ты ни в чём не виноват. Джисон трясёт головой. — Я так зол. Я зол на него. На своих родителей, потому что это они, их напор и их идеальный план на жизнь убили его. Зол на него за то, что он умер и оставил меня одного под всем этим напором. Я зол на тебя. Я так чертовски зол. Джисон заходится в плаче, и Минхо притягивает его к себе, кладёт его голову к себе на грудь. Джисон продолжает рыдать, впиваясь пальцами достаточно глубоко, чтобы сделать больно, достаточно глубоко, чтобы дотянуться до сердца Минхо и вырвать его из груди. — Я так зол на тебя за то, что оставил меня, хотя знал, что ты — всё, что у меня было. В темной машине голос Джисона, полный боли, отдаётся эхом. Сквозь икоту он продолжает невнятно бормотать в грудь Минхо: — Почему ты оставил меня, Минхо-хён? Минхо крепче обхватывает его руками. — Прости, — шепчет он со слезами на глазах, тихо и стыдливо. Он бы никогда не оставил его. Никогда бы не прожил несколько месяцев, мучимый сожалениями, и не позволил Джисону разрываться от боли. — Мне так жаль, — повторяет он сквозь слёзы, но этого недостаточно. Слова не отменят нанесённую боль и не вернут потерянное время. Ничто не способно на это, но он продолжит, ради него, ради них обоих. — Теперь я рядом. Пальцы Джисона сжимаются ещё сильнее. Какое-то время они просто сидят крепко обнявшись, Минхо поглаживает спину Джисона успокаивающими кругами, пока она не перестает сотрясаться от рыданий, шепчет что-то ему на ухо, пока слезы их обоих не прекращаются. Когда Джисон отстраняется, он оставляет в сердце Минхо дыру в форме собственного силуэта, пустоту, которая может заполниться, только если он прижмётся к Минхо обратно. Когда Джисон отстраняется, его глаза по-прежнему выглядят красными и заплаканными, но злость вытекла из них, а боль постепенно отступает. Минхо убирает пряди волос с его глаз. — Хочешь, я зайду с тобой? Джисон качает головой. — Думаю, сейчас мне нужно побыть одному. Больше всего на свете Минхо хочется убаюкать Джисона. Впитать в себя его боль и покрыть шрамы поцелуями. Но он лишь кивает, потому что Джисон уже дал ему очень много. Слёзы, пролитые им, отнюдь не затопили лёгкие Минхо: они полили высохший цветок у него в груди. Кивает, ведь Джисон не извинялся за слёзы, не извинялся за то, что нуждается в Минхо, или что ему нужно побыть одному — Джисон знает его как второго себя. Минхо кивает и гладит его по щекам. — Постарайся поспать. И звони мне, если снова увидишь кошмар. Джисон усмехается, и этому крошечному мокрому выдоху всё ещё удаётся послать тепло по всему телу Минхо. Магические чары, которые никогда не перестанут работать. — Ты давно уже будешь спать, хён. Минхо улыбается в ответ. — Ничего. Звони всё равно.

🟔 🟔 🟔

Они на людях, так что Минхо приводит выражение лица в нормальное состояние. Они садятся за обед, и, в основном, он проходит молча, пока Сынмин не открывает рот — и Минхо сразу начинает скучать по тишине, прерываемой лишь стуком столовых приборов. — Как Джисон? — Не хорошо, — отвечает Минхо, но впервые за долгое время он знает достаточно, чтобы добавить: — Но ему становится лучше. Сынмин ничего не говорит, просто смотрит, пока Минхо не фыркает и не произносит: — Не смотри на меня так, будто разочарован. — Я думал, ты собирался перестать с ним видеться. — Я не могу, — чистосердечно произносит он. Минхо не может. — Я не могу жить без него. — Ты уже это делал! Вы расстались, и ты месяцами жил без него! И снова она, сила логики и упорства Сынмина. Правда нюанс в том, что она ни на что не влияет, ничего не меняет. Не отвечает на вопрос, как два человека могут делить на двоих кусочки одной души, не объясняет, почему без них они не могут существовать. — Я был несчастен. Я был наполовину мертв и воспринимал жизнь как наказание, которое мне нужно выстрадать, прежде чем я умру. И с ним было то же самое. Мы оба были несчастны, Сынмин~а. Сердце Минхо бьётся громче, чем стучащие приборы, громче, чем слова Сынмина, громче, чем логика и упорство. И, может быть, на этот раз Сынмин тоже его слышит. Может быть, на этот раз он понимает, что его логика и упорство провалились. — И что теперь? Теперь у Минхо снова есть цель в жизни: заставить Джисона улыбаться, заставить его смеяться и облегчить его боль. Лишь бы достигнуть этого — остальное не так важно. Правда. — Я не знаю. — Что ж, а должен бы, потому что пока выглядит так, будто ты совсем не против снова стать маленьким грязным секретом Джисона. В мыслях Минхо проскальзывает, что он и правда не против, если вместе с этим он снова станет для Джисона любовью всей его жизни. Он мог бы возразить словам Сынмина собственными логическими доводами. Мог бы сказать, что гей пары существовали и жили втайне на протяжении всей истории. Мог бы сказать, что раз они всё равно не могут пожениться, это ничего не поменяет. Но ничего из этого Минхо не говорит. — Возможно, что-то поменяется. Возможно, его родители поймут, что это может стоить им их второго и единственного сына. — Хён, ты действительно помещаешь свою надежду в их руки? — Нет, — быстро отвечает Минхо, и в этом все дело. — Я ни на что не надеюсь. Все еда уже съедена. Повисшая тишина напрягает. Взгляд на лице Сынмина — это больше не взгляд разочарования, даже не взгляд жалости. Это взгляд принятия, понимания. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, хён. Минхо выпускает дыхание, которое, сам того не понимая, задерживал. — Я счастлив, — говорит он. — С ним я счастлив.

🟔 🟔 🟔

На следующей неделе это случается снова. Пока член Джисона находится глубоко внутри Минхо, у него начинает звонить телефон. Минхо знает, что, когда они вместе, Джисон ставит телефон в режим «не беспокоить», и единственные звонки, которые доходят до него — от членов семьи. Джисон отвечает с паникой в голосе, и сердце Минхо болит при мысли о том, чего он, должно быть, ожидает — чего боится, получая такие внезапные звонки. Минхо медленно поглаживает кожу на его талии, а Джисон продолжает разговаривать, уже более легко и расслабленно, пока не сбрасывает звонок и не произносит со слабой усмешкой: — Это Суюн. Ее мать занята, и она спрашивает, могу ли я забрать её со школы и побыть с ней, пока она не освободится. Осознав, что сейчас ему придётся отправиться домой, одному и в тоске по присутствию Джисона, Минхо предлагает: — Могу я поехать с тобой? Глаза Суюн широко распахиваются, когда она видит Минхо, и тот приседает на корточки как раз в тот момент, как девочка подбегает, и обнимает его рядом с припаркованной напротив школы машиной. Сердце щемит, пока он гладит её по волосам, говорит, что скучал, и слышит, как она тоже по нему скучала. Малышка прилипает к его ноге, отказываясь отпускать, так что им приходится позвать её за мороженым. После они отправляются посмотреть кино — мультик, который всё равно проходит мимо них, потому что Суюн во время просмотра задает слишком много вопросов, Джисон шёпотом ей отвечает, а Минхо следит за их беседой вместо происходящего на экране. В тёмном зале театра ему вдруг становится ясна причина, по которой он так сильно любит Суюн — она напоминает ему Джисона. То же любопытство и заразительная энергия, та же прекрасная улыбка в форме сердца. До конца фильма в горле у Минхо стоит ком. Он молча наблюдает, как, выходя из зала, Джисон с широкой улыбкой на лице показывает на постер с анонсом фильма про Человека-паука. — Хён! Мы должны пойти посмотреть через месяц! В горле комок, и Минхо просто кивает. Кажется, будто это было целую жизнь назад: время, когда они смотрели предыдущие части и спорили, какая адаптация лучше; когда болтали о супергероях, суперсилах и миллионе других мелочей; когда каждое обсуждение кончалось столкновением их губ, тихим и мирным. — Я тоже хочу посмотреть! — вмешивается Суюн, и Минхо возвращается к реальности. Следует за ней и Джисоном до машины и потом молча садится на пассажирское сиденье, голова как в тумане, когда они отвозят ее домой, и Джисон в нерешительности останавливается, положив руки на руль. — Ты хочешь… вернуться ко мне? Мы могли бы закончить то, что начали. — Он усмехается, глаза бегают по дороге впереди них. — Или мы могли бы просто. Заказать еду. Или что-то в этом роде. Пока они едят свою лапшу на вынос, Минхо не может перестать думать о Суюн, о ней с Джисоном, об улыбке Джисона. Слова слетают с языка, пока они моют столовые приборы на кухне, стоя достаточно близко друг к другу, чтобы Минхо мог ощущать вызывающий зависимость запах Джисона. Слова слетают с его языка, и Минхо на сто процентов верит в то, что произносит, пускай даже это говорят изломанные и окровавленные кусочки его сердца. –Джисон~а. Ты заслуживаешь быть счастливым. Ты заслуживаешь иметь семью и своих собственных детей. Ты был бы хорошим отцом, Джисон. Джисон смотрит на него так, будто эти слова разбили его сердце на изломанные и окровавленные кусочки. Сглатывает прежде чем заговорить, и Минхо не может отвести взгляд от омута боли в чужих глазах. — И ты заслуживаешь кого-то, кто сделает тебя центром своей жизни. Человека, которому не придется прятаться, чтобы быть с тобой. Его слабый голос сходит на нет, и Минхо по-прежнему не отводит взгляда. Тишина между ними напряжённая, ощутимая, вдруг заканчивается столкновением губ в обжигающем поцелуе, влажными руками на коже и языками, облизывающими все, до чего только могут дотянуться. Это голод и отчаянье. Это боль и принятие боли. Это понимание, что ты заслуживаешь лучшего, но нежелание этого. Нежелание. Нежелание другого. Это губы Джисона на его губах, и всплеск электричества, который всегда, всегда воспламеняет каждый нерв в теле Минхо, и он без сомнения знает, что его губы делают с Джисоном то же самое. — Трахни меня, — выпаливает Джисон ему в рот, резко втягивая дыхание, его пальцы обвиваются вокруг шеи Минхо. — Пожалуйста. — Это кружит голову и вызывает привыкание, а нотки нужды в его голосе пронзают грудь Минхо, проникая глубоко в сердце, и сотрясают его, заставляя Минхо задыхаться. — Ты уже подготовил меня раньше, я не… — Нет, хён, — сейчас голос Джисона скулящий, грудь вздымается, лоб нахмурен, и Минхо просто смотрит. Не то, чтобы он когда-либо отказал бы Джисону в том, чего он хочет, но это казалось негласным правилом: Минхо не трахает его, потому что уязвимость Джисона сперва скрывалась под хрупкой вуалью секса из ненависти, а потом под случайными перепихонами, во время которых они избегали всего значимого для них с тех пор. Сейчас Минхо видит это в его карих глазах, мерцающих с чем-то, чего Минхо не видел в них месяцами. — Ты нужен мне, — говорит он. — Ты нужен мне, Минхо-хён. И как Минхо должен ответить «нет»? Сейчас все по другому, потому что Джисон может пытаться скрыть свою уязвимость, но Минхо никогда не сможет скрыть свое обожание, свое очарование каждой частичкой Джисона. На кровати он снимает с него одежду, деталь за деталью, и посасывает кожу в местах, которые обычно закрыты тканью. Пробует ее сладость, покрывает ее слюной и похвалами. Погружается в нуждающиеся звуки Джисона, знакомые ему слишком хорошо. — Хён, — выдыхает он с двумя пальцами Минхо внутри себя, — Пожалуйста, хён. — И Минхо уносится во времена, когда Джисон, юный и влюбленный, шептал мольбы и полностью доверялся рукам Минхо. Он смотрит на него сейчас и думает, что это тот же Джисон, вопреки расстоянию, вопреки боли, вопреки всему. — Я понял тебя, Джисони. С этого момента, все легко, как всегда и было. Потому что Джисон льнет к нему, и вдыхает его, и позволяет своей уязвимости проявиться в полной мере. В маленьких хныканьях и неразборчивых стонах. В жа́ре его кожи и в ногтях, царапающих спину Минхо. В умоляющем тоне его голоса, когда он кричит «сильнее, хён», и Минхо толкается в него, пока его рот не открывается в беззвучном стоне. Потому что он всегда любил именно так: когда причиняет немного боли и заставляет его задыхаться. Потому что Минхо всегда знал его как самого себя. Сейчас все так же, как было всегда. Потому что их глаза встречаются, и кажется, будто они никогда не расставались, никогда не разделялись и никогда не ранили друг друга. Их глаза встречаются, и Минхо видит это, написанное на его лице, открытом и таком, как Минхо всегда любил. — Скажи мне эти слова, — выдыхает Минхо, притягиваемый ближе ногами Джисона, обернутыми вокруг его талии. Он смахивает челку Джисона с его глаз, вытирает бусинки пота с его лица и двигает бедрами снова. Минхо целует шрамы на руках Джисона, нежное касание губ, отчего Джисон стонет. Он придвигается ближе, чтобы соединить их губы, проглатывает его неразборчивые звуки и чувствует жар его рваного дыхания, шепчущего на ухо: — Пожалуйста, Джисони. Мне нужно услышать их. Голова Джисона откидывается, втягивая торопливые вдохи и позволяя им выходить в форме имени Минхо. Он открывает глаза, и слезы стекают по его щекам, он хнычет, сотрясаясь под Минхо всем телом, когда повторяет снова и снова: — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Дыхание Минхо замирает. Они кончают с разницей в секунды, синхронно двигаясь телами. Спутанное месиво из слез, и кожи, и боли, и любви. Пока комната не перестает вращаться, и зрение Минхо не возвращается, чтобы он мог увидеть любовь всей его жизни и его соулмейта. Минхо вздыхает и целует его снова. — Спасибо, чаги. Я тоже люблю тебя. Ты знаешь это, верно? Я тоже люблю тебя, Джисон.

🟔 🟔 🟔

Рука Джисона мягкая и теплая на его лице. Его запах достигает Минхо, и ощущение дома заполняет его лёгкие. Так происходит всегда. Всегда. — Иногда я думаю… Джисон останавливается, его голос дрожит, и Минхо кажется, что он видит слезу в глазу, который не прижат к подушке. В комнате все ещё темно, ранние лучи утреннего солнца едва ли пробиваются сквозь занавески, чтобы осветить лицо Джисона, нахмуренное и открытое, пока его глаза не отрываются от глаз Минхо. — Даже если пройдут годы, даже если мои родители заставят нас разойтись или заставят меня жениться на ком-то ещё, в один день я могу проснуться и понять, что все не имеет значения, если у меня нет тебя. Мы могли бы оставить это место, жить в маленьком доме в лесу, как всегда планировали. Выращивать себе еду и растить наших котов. Он начинает плакать, неторопливо и болезненно, его выражение лица ломается от силы всего, что разделяло их. Минхо вытирает влагу с его щек. Глотает собственные слезы. — Прости, что я недостаточно смелый, чтобы принять это решение сейчас. Его всхлипы заглушаются грудью Минхо, когда он притягивает его ближе. Он успокаивает его и гладит по спине. Снова и снова целует его в макушку. — Все в порядке, малыш. Все в порядке. Джисон опять всхлипывает, обнимая его в ответ и выплакивая ещё больше извинений. Но все действительно в порядке. Сейчас Минхо нужно не великое решение или гарантия счастливого конца. Сейчас, в этот ранний утренний час, ему нужно немногое. Только обнимать Джисона, и чтобы Джисон обнимал его. Минхо просто делает это, и он дышит.