Дурка

По длинному коридору первого отделения гремяще катится тележка - развозят вечерний кефир. Я отираю белые усы и смотрю в стену, карауля момент, когда снотворные начнут действовать. Основное чувство, которое я здесь испытываю - невыносимая скука. Дурка - галерея прикопанной человеческой боли. О травмах здесь, вопреки ожиданиям, говорят извинияющимся тоном, как женщина, которая протягивает телефон и просит что-то поправить в настройках: "Я раньше все-все понимала, а как дочь похоронила, так словно отупела." По стене ползет муха. Читать уже невозможно. Я готова блевать буквами как булимичка Сашенька в мусорку после каждого приема пищи. Самое смешное - это сигареты. Ты прячешь сигареты от медсестер. Если они их замечают, то не отбирают, а просят прятать от врачей. Врачи знают, что от них прячут сигареты, но делают вид, что не знают, но если замечают, то просят прятать от главврача. Главврач так высоко задирает нос, что я сомневаюсь, что она и пациентов-то видит, не то что сигареты. Курят всё равно все. Вокруг тихо. Дурка - не место бурных эмоциональных проявлений. Слезы тут тихие. Анечку упекли сюда родители, как суицидницу. Она слишком много плакала. Ее парень умер на войне. So it goes. Лечение напоминает жонглирование наименованиями, которые ничего не скажут, но от них снятся сны. Я вижу бескрайние массы пульсирующей плоти и раскроенные младенческие черепа. Настюша говорит: "У меня, знаешь, убили отца. Наверное это теперь на меня мозгом переносится". Но, что ей снится, она так и не сказала. На медитациях нас учат расслабляться. Нас, нищих и пьющих, забытых, забитых, покинутых ушедшими в царство живых и мертвых. Правильно дышать. Что ж, это тоже важно. Чувствую лёгкое расслабление и песок в глазах. Теперь это моя сонливость. Наконец-то есть смысл лечь. Завтра я проснусь. Завтра я проснусь и будет новый день. Но лучше бы не просыпалась.