Сказка о том, как хомячок и котенок спасли друг друга!

      В густом летнем лесу ручьи солнечных лучей лились к мягчайшему влажному мху сквозь пышные еловые ветви да резные широкие листья. Крупные росинки на ягодных кустарниках вспыхивали как бриллианты! — как волшебные ягоды из чистейшего льда! И хоть маленький персиковый хомячок прожил в этом лесу невообразимо долго, всякое утро от такого сказочного зрелища у него захватывало дух: задрав пушистую большещекую мордочку, он любовался согреваемыми августовским солнцем стволами деревьев-великанов, от коих друг к другу тянулись тонкие нити паутины — в таком свете сами похожие на лучи.       Но долго отдыхать было нельзя: самодельная корзинка на плече хомячка — крупный наперсток с прицепленной к нему проволочкой — сама себя не наполнит. Идя через лес, хомячок срывал попадающиеся ему на глаза ягоды. На дне корзинки уже полеживали ежевика и несколько брусничек — это все, что он нашел за пару часов. На его пути встречалось больше ягод, но дотянуться он мог далеко не до всех. Вскоре хомячок вышел к поляне с остатками черники и дополнил «улов» несколькими темно-синими ягодами. Осмотрев наполненную корзинку, он довольно кивнул невесть кому и неторопливо потопал в сторону Большого Дуба.       Да, это дерево было впечатляюще огромным, но особенным, невероятно важным для всех маленьких лесных зверей, оно было не поэтому. Корни дуба, толстые, как питоны, изгибисто вздымались над землей, а в тени их сплетений, почти под самым дубом, таинственно поблескивал теплый оранжевый свет. Обычно у Большого Дуба никого не видать, все приходящие сразу же спускаются под корни. Однако сегодня у входа в секретное подземелье на жесткой мокрой траве лежало нечто большое и мохнатое, что прежде хомячок не видел никогда.       Короткий белый мех, от дождя и грязи сильно посеревший, укрывал широкую спинку; лишь в трех местах — на правом бочке и дважды у начала забавного короткого хвоста — он прерывался овальными черными пятнами размером с самого хомячка. Темно-рыжий хвостик только сверху перечеркивали тонкие черные полоски, словно краски на них под конец раскрашивания котенка у художника не хватило. Под абрикосовыми треугольными ушками расплывались до глаз широкие осенние пятна — «лисье» и черное — будто лужицы акварели, ненароком стекшей с ушей. Ритмично подергивался нежно-розовый нос; в стороны важно расходились белесые усы; черточки зрачков в окружении чарующих радужек — камушки посреди цветущих молочной зеленью озер! — следили за всяким движением вокруг, будь то зверек, листок, сорванный ветром с ветки и приплясывающий в сторону земли, или колыхание высоких шуршащих трав…       Хомячку было впору испугаться. Конечно, прежде таких животных он не встречал, но едва заметно выглядывающие из-под пушистых белых щечек клыки ничего хорошего ни ему, ни мышам, ни птицам никогда не сулили. Однажды он видел лисицу — и едва-едва успел забежать под Большой Дуб! По ее крадущейся походке, хитро сверкнувшим глазам, прижатым к голове ушам он сразу же понял тогда, насколько опасно близкое знакомство с ней… Но сейчас, глядя на большую неведомую зверушку, он не ощущал ничего такого: котенок не искал еду, а лишь с неподдельным интересом разглядывал все вокруг. Он не хотел ничего сломать или навредить кому-то. И потому чутка расслабившийся хомячок продолжил свой путь.       Котенок заметил его еще издали и удивленно наклонил вбок усатую моську. Хомячок старался не смотреть тому в глаза и ступал с очень важным видом, неся корзинку высоко перед собой. Краем глаза хомячок следил за этим странным хищником: жизнь в лесу научила его ждать нападения в любой момент, — но котенок больше не двинулся, и корни вскоре скрыли макушку персикового грызуна от ленивого солнца.       Пол и стены — земля с торчащими из нее камушками да тончайшими корешками особенно упорных трав. Потолок — высокий узор необъятных дубовых корней. Хомячок шел почти в темноте, свет снаружи сюда закрадывался едва-едва, ударяясь о корни и рассыпаясь на нити очень слабых лучей. Ход вел ниже, а впереди все ярче мигали теплые оранжевые огни. Громче становились голоса, шаркающие быстрые шаги множества-множества лап, шелест крыльев и мелодичное воркование. Наконец, хомячок ступил на песок Поддубного Рынка.       Когда-то дождевая вода, заливаясь под Большой Дуб, размывала его корни. Дерево это было домом для множества птиц и белок, никто не хотел, чтобы однажды оно упало и сгнило. Поэтому, совместно потрудившись, звери принесли много земли, песка, камней — окружили ими дерево, преградили путь строптивым грозовым ручьям. Постепенно эта насыпь обросла травой и мхом, как если бы лес вокруг Большого Дуба был таким всегда. Вода больше не заливалась под его корни, и выточенное ею огромное пространство быстро занял Поддубный Рынок. Здесь во все стороны тянулись ряды из самодельных прилавков: пухлый еж с сухим листом на игольчатой макушке выложил на овальный камень грибы-лисички; горсть зеленых и коричневых шишек лежащими на песке ветками подперла пушистая серая белка; важная горлица, лесная голубка, сидела на пучках свежей травы, редкой, особенно сладкой. Светлячки ползали по корням над головами продавцов и покупателей, мигающе освещая все вокруг — как если бы звезды на ночном небе ежесекундно подменяли друг друга. В центре песчаной площади мыши суетились у большой перевернутой разбитой чашки: отодвигая сбоку осколок, они следили за настоящим огнем, зажигаемом от спичек; вверх через дырку в дне чашки выходил танцующий дымок и терялся в промежутках потолочных корней.       Хомячок прошел мимо коричневого крыса, показывающего винную пробку стрижу, заинтересованному «какой-то удивительной человеческой штукой» (позади продавца на пеньке поблескивал фантик от конфеты, яблочный огрызок и большой ржавый ключ).       — Утро доброе, Абрикос! — окликнула хомячка серая белка, торгующая рядом с крысой.       — Доброе, Фиалка!       — Что за день, что за день! — затараторила она. — Я нашла столько сосновых шишек! Подумала: «Удачное утро! Тебе так везет, Фиалочка! Так держать!» После подвига мышонка Мия — сплошные радости!.. А тут этот кот прямо у Большого Дуба! Я так испугалась! Пришлось оббежать весь дуб, чтоб зайти с другой стороны, а когда несешь столько шишек, это дело непростое!.. Ой, Лютик! Лютик! — замахала она рыжей белке, появившейся из-за веточного шалаша сороки, что продавала чайные ложки в качестве зеркал. — Ты не поверишь! Я нашла столько сосновых шишек! Подумала: «Удачное утро! Тебе так везет, Фиалочка! Так держать!»…       Во второй раз слушать, похоже, уже много раз сегодня пересказанную Фиалкой историю Абрикос не стал. Осторожно протискиваясь позади семьи вертлявых ящериц, внимательно перешагивая через их хвосты, хомячок добрался до мышиной чашки. От пламени, потрескивающего под битым фарфором, исходило приятное тепло, в нежных ласках которого сразу захотелось спать… Но пока еще было рано отдыхать. Одна из полевок заметила Абрикоса и, поприветствовав его, сразу протянула лапки за корзинкой. Полученное лукошко она передала второй мышке, та ссыпала ягоды на плоский камень и тотчас принялась их давить гладко обгрызенным сучком. А в корзинку первая полевка осторожно положила малиновый пирог — завернутый в листок печеный шарик из теста с жидкой ягодной начинкой.       Получив то, за чем Абрикос и пришел на Поддубный Рынок, он отправился обратно, к главному входу.       — …а когда несешь столько шишек, это дело непростое!.. — воробью, неловко отступающему все дальше и дальше, увлеченно, как в первый раз, вещала Фиалка. — Абрикос! Ты куда? Там же кот!       — Не думаю, что он опасен, — ответил хомячок. — Всего хорошего!       — И тебе, Абрикосик! Так, о чем это я… — повернулась к воробушку белка — а его уже и след простыл!..       Вновь туннель под корнями дуба. Яркий свет впереди приближался, Абрикос смело нырнул в него — и оказался снаружи. Трехцветный кот, так напугавший Фиалку одним своим видом, сидел ровно в той же позе. Он проводил взглядом Абрикоса — не охотясь, не желая поиграть в игру по-кошачьи жестокую, а просто из любопытства. Не оглядываясь, хомячок скрылся за пышным кустом.       Дорога домой заняла много времени. Солнце успело разыграться не на шутку, и ушки Абрикоса прямо-таки жгло, когда он переправлялся через ручей, окруженный глиной, камнями, никак не травой, в тени коей можно было бы чуток отдохнуть и спрятаться от зноя. И все же любой путь, даже очень сложный и неприятный, в итоге подходит к концу. Абрикос взбежал на пригорок. Под кривоватой сосной из земли, сухой травы и горы опавших иголок влёжку торчала коричневая стеклянная бутылка с широким горлышком. Хомячок протиснулся в него, сперва вперед себя протолкнув корзинку. Стенки прозрачного жилища снаружи были засыпаны почвой, но донышко — нет. Оно служило окном, через которое Абрикос видел кусочек неба над пеньком, оставшимся от поваленного грозой дерева. Комочек сена покрывал обрывок выцветшей тряпочки — все вместе служило для хомячка постелью. Больше ничего в бутылке поместиться не могло.       Абрикос поднялся с четверенек. Отряхнул пыль с персиковой шерстки. Переставил корзинку поближе к постели, уселся на тканевый край. Малиновый шарик был еще теплым, по крайней мере внутри. Надломив тесто, Абрикос принялся за еду. Он неторопливо кушал, глядя сквозь стекло на окружающий его лес. Из глубины его хомячьей памяти порой показывалось крайне хрупкое воспоминание: сквозь совсем другое, чистое, прозрачное, заменяющее стены, стекло он видел когда-то совершенно другой пейзаж — дерево там было тонким, гладким, блестящим, великаны-люди ставили на него свои вещи, на дерево поменьше садились, как он — на сено и тряпочку. Тогда у него была похожая постель. А еще колесо, желтый пластмассовый домик, поилка и миска, в которую всякий раз падали новые семечки, стоило Абрикосику съесть предыдущую порцию. В то время жить было очень… легко. Тепло и спокойно — как стоять у чашечного огня на Поддубном Рынке. Абрикос и не догадывался, что когда-нибудь ему придется самостоятельно добывать себе еду. После — долгое время не верил, что справится. Но — вот он где! В своем собственном домике, на мягкой постельке, с вкуснейшим малиновым пирогом в лапках. «Хотя уже без пирога… — облизал хомячок перепачканные начинкой лапки. — Я справился и один. Я молодец… Ох, я совсем как Фиалка…» — хихикнул он про себя. И все же… чего-то не хватало…