Вызов к директору

Аль-Хайтам терпеть не мог квиддичные матчи. Может, когда-то он и был ловцом, но то — события дней давно минувших. Теперь же, ступив на пост временно исполняющего обязанности директора, он сполна вкусил всех тех проблем, что доставлял каждый без исключения матч. Дети отчего-то любили ломать себе и друг другу кости, и хорошо, если тихо-мирно их в больничном крыле сращивали. Вот только сами дети порой куда спокойнее к собственным травмам относились, нежели их родители, находящиеся где-то на другом конце страны или вовсе в мире магглов, а всё равно умудряющиеся доставлять аль-Хайтаму лишние хлопоты. Их гневно-обеспокоенные письма он, конечно же, игнорировал по большей части. И если бы только это доставляло ему проблемы… ему было бы всё равно. Внесём больше точности: аль-Хайтам не терпел матчей, в которых принимал участие Гриффиндор. Поскольку его сосед — он же бывший коллега, он же нынешний подчинëнный, — хоть и топил всей душой за справедливость и вообще занимал пост профессора по полётам, общих для всех и каждого, всё же своих ненаглядных львов так или иначе выделял из общей массы учеников. А потому и с тренировками стремился помочь им с особым рвением. И вот оно — то самое, что аль-Хайтам считал проблемой. Гриффиндорцы — народ сам по себе безбашенный. Для сравнения: здравомыслящие представители прочих факультетов не устраивали себе каждодневные тренировки в преддверии матча. И не просто каждодневные, а утренние тренировки. Доподлинно неизвестно, кто вбил капитану гриффиндорской команды по квиддичу, что тренироваться перед занятиями в убыток сну лучше, чем после занятий, но страдать приходилось всем: от членов самой команды вплоть до директора, то есть аль-Хайтама. Кавех эти безумства всей душой поддерживал и считал своим долгом на каждой тренировке присутствовать. И даже тогда, когда тренировки вынуждали детей пропускать утренние занятия, не стремился призвать их к здравому смыслу (очевидно, потому что сам был лишён его). Но с кем же ещё согласовывать подобные моменты, если не с директором? — Эти матчи важны для детей, как ты не понимаешь! Они проявляют ответственность, столько времени уделяют подготовке, а ты хочешь взять и наказать их за энтузиазм? Откуда тебе знать, что ты не обрежешь крылья будущей звезде Квиддича? Да как тебя вообще на пост директора взяли! — Во-первых, я об этом никогда не просил. Во-вторых, ты знаешь, в чëм ещё им не помешало бы проявить побольше ответственности? В подготовке к экзаменам. Большая часть команды — пятикурсники и семикурсники. Или с СОВ и ЖАБА ты тоже им помогать собираешься? — А если и так, то какое тебе вообще дело, на что я своё личное время трачу?! — Кавех. Каждый такой разговор заканчивался одинаково — аль-Хайтам, посопротивлявшись и позакатывав глаза, сдавался небрежным: «Делайте, что хотите, но не жалуйтесь, если кого-то в конце года отчислю за неуспеваемость». И дело совсем не в том, что в ответ на это принуждëнное одобрение глаза Кавеха каждый раз загорались восторгом и благодарностью. Нет, аль-Хайтаму просто не хотелось лишние силы на бессмысленный спор растрачивать. Однако и это, на самом деле, не было той самой причиной, почему аль-Хайтам невзлюбил матчи с участием Гриффиндора. Всё дело в кавеховской забывчивости, подкреплëнный сонливостью по вине незаконно-ранних тренировок и соответственно раннего подъëма. Аль-Хайтам просыпался тоже, во сколько бы Кавех ни встал (как бы тот ни старался вести себя аккуратнее и тише, у аль-Хайтама всё равно внутренние часы срабатывали, настроенные не на время суток, а на Кавеха). Не раз аль-Хайтам становился свидетелем, как Кавех забывал волшебную палочку — как вообще взрослый маг мог забыть о ней? Это, однако, не так критично, в отличие от забытого шарфа в ветреный день или вообще ботинок. По всей видимости, сонный мозг Кавеха всеми силами сопротивлялся необходимости так рано вылезать из уютных тапочек. А однажды он забыл добавить сахар в кофе и заплевал весь стол, потому что: «Отвратительно, аль-Хайтам, как ты вообще умудряешься пить эту горькую гадость!» И если бы только этим ограничивалась забывчивость Кавеха… Сегодня он забыл кое-что куда более важное, нежели сахар или волшебная палочка. Кое-что, о чём, в отличие от всего остального, аль-Хайтам не стал напоминать. Потому что слишком гордый, и вообще, может быть, он и сам об этом не вспомнил? Пусть именно так Кавех и думает — аль-Хайтаму спокойнее (ложь). Итак, день не задался с самого начала. Не только Кавех стал тому причиной, но всё же нельзя отрицать, что именно маленькие утренние ритуалы задавали тон всему дню. Их неисполнение — в особенности. Поэтому, когда Сайно пришёл, как обычно, чтобы завалить его документами и жалобами, не забыв при этом добить совершенно невыносимыми шутками, аль-Хайтам встретил его в крайне скверном расположении духа. Не то чтобы обычно их общение ладилось. Аль-Хайтам своего заместителя уважал, но не выносил его компанию дольше трëх минут и тринадцати секунд — он засекал. Втайне вообще мечтал сплавить его куда-нибудь подальше, например, в Азкабан. Было бы славно. Однако сегодня он не мог выносить Сайно ни три минуты, ни даже тринадцать секунд, а потому сам забрал бумаги у него из рук — спасибо волшебной палочке, — попросив отчëт изложить письменно. И в грубо-вежливой манере выставил за дверь. Сегодня все, определённо, сговорились против него, как стало ясно из отчёта Сайно. Очередной эксперимент Ëимии привёл ко взрыву котла во время урока зельеварения; чудом никто не пострадал, но теперь Альбедо требовал компенсировать затраты на замену котла, парты и редких ингредиентов, увы, не уцелевших. Аль-Хайтам вздохнул. Дальше… Тарталья с Сяо снова устроили дуэль прямо посреди коридора. Аль-Хайтам не был удивлён. Дальше… Профессор Венти опоздал на свой же урок на тридцать семь минут. Аль-Хайтам устало потëр переносицу. У него начинала раскалываться голова, а вместе с тем — стремительно разряжаться социальная батарейка, хотя время на часах ещё даже не перевалило за полдень. «Тренировка должна была уже закончиться», — подметил краем сознания. И тут же в голове вспыхнула мысль, слишком соблазнительная, чтобы её не исполнить. Мазнув взглядом по рабочему столу, аль-Хайтам выудил из стопки чистый лист бумаги, взял перо в руку и уже через минуту начиркал письмо на скорую руку. Подозвал к себе филина, которому и передал свëрнутый лист. — Ух? — с вопросительной интонацией филин склонил вбок голову. — Да, ему, — кивнул аль-Хайтам, словно бы с живым человеком разговаривал. — Ух… — вздохнул филин. На секунду аль-Хайтаму почудилось осуждение в птичьем голосе, однако филин уже взмахнул крыльями и упорхнул в окно. Всего минут через десять в кабинет влетел не филин, а адресат собственной персоной. Аль-Хайтам понял это ещё до того, как тот перешагнул порог — никто больше так громко и возмущённо не топал, спеша на вызов директора. — Аль-Хайтам! — в обвинительном тоне вместо приветствия. Кавех упëр руки в боки и вперил в аль-Хайтама гневный взгляд, точно сам занимал пост директора, а не наоборот. — Что значит «неправильно подал форму»? Как её вообще можно заполнить неправильно! Это просто-напросто закуп новых мëтел, который я оформлял десятки раз — как ты умудрился найти, к чему прикопаться?! Кавех пыхтел не только от возмущения, но и от одышки — очевидно, спешил со всех ног. В душе аль-Хайтама занималось веселье, тщательно скрываемое от того, кем было вызвано. — Не веришь — взгляни сам, — невозмутимо заявил аль-Хайтам, продолжая гнуть свою линию. Склонил голову к бумагам, лежащим на столе, и с умным видом ткнул пальцем в строчку, вообще никак с Кавехом или его мëтлами не связанную. Сам Кавех, однако, был до той степени распалëн, что на детали не обращал внимания. — Вот, что ты забыл. Кавех гневно протопал к самому столу, встав прямо напротив аль-Хайтама. На эмоциях ему не сразу удалось сфокусировать зрение, да и в любом случае, разве мог он разобрать хоть слово, читая вверх ногами? Поэтому требовательно поторопил: — Где? Ну же, просвети меня, ты- Договорить вертящуюся на языке колкость ему не дали. Кавех так низко склонился над столом, упершись в него руками, что аль-Хайтаму оставалось только надавить ему ладонью на затылок и самому поднять голову, чтобы заткнуть поцелуем. Вовсе не грубым, но долгим и страстным, таким, чтобы все мысли выветрились из чужой головы. Кавех отвечал оторопело, всё ещë не до конца происходящее осознав, а потому не пытался вырваться, чтобы стребовать с наглеца объяснения. Они отстранились друг от друга, только когда Кавеху, и без того запыхавшемуся, дыхания стало откровенно не хватать. Тот сразу отшатнулся от стола на пару шагов, не сводя с аль-Хайтама широко распахнутых глаз; сжал-разжал пальцы в кулаки. Лицо его пылало, ярче некуда — то ли от недостатка кислорода, то ли от возмущения, то ли от смущения, но скорее от всего и сразу. — Тами!.. — воскликнул Кавех не столько обвинительным, сколько ошеломлëнным тоном. — Как это вообще понимать? — и скрестил на груди руки в защитном жесте. А может, просто для того, чтобы скрыть лëгкий тремор. — Я же сказал в письме, — невозмутимо напомнил аль-Хайтам, — что ты забыл сделать кое-что, — его спокойствие было лишь маской, трещащей по швам — у самого часто вздымалась грудь и быстро-быстро колотилось сердце. — Ты… — хотел было обрушиться на него с тирадой Кавех, но сам же себе язык прикусил, вспомнив о том, что в самом деле умудрился забыть об их маленькой утренней традиции. Всё произошло слишком быстро. Вот аль-Хайтам видит проблеск вины в глазах Кавеха, а вот уже его взгляд затапливает твëрдой решимостью, и он вновь шагает к столу. Схватив аль-Хайтама за грудки, Кавех воспользовался его же тактикой и вместо всяких объяснений утянул в поцелуй. Куда более напористый, но всё такой же до боли ласковый. Насколько, что сердце у аль-Хайтама защемило от нежности. Напоследок Кавех ощутимо прикусил его губу — только тогда отстранился. — Ты невыносим, — всё-таки завершил свою «тираду», но безо всякого энтузиазма. — Мог бы прямо сказать, а не приплетать какие-то свои бумажки! — Мог бы, — легко согласился аль-Хайтам, уголки губ приподнимая в едва заметной, но чрезвычайно довольной улыбке. Кавех по-прежнему нависал над ним, опираясь руками о столешницу. Он вновь вспыхнул — аль-Хайтам видел по глазам, — но вместо очередных возмущений лишь поджал губы. Секунда, две, три. Их гляделки завершились тем, что Кавех очень быстро коснулся губами лба аль-Хайтама, прежде чем окончательно выпрямиться. — …с меня ужин, — добавил уже тише, отводя взгляд. — Но это вечером. А сейчас возвращайся к своим бумажкам, и не вздумай проворачивать подобное вновь, глупый ты склизеринец! Кавех надеялся поспешным бегством скрыть от аль-Хайтама ещё пуще запунцовевшие щëки, однако сам же остановился у двери. Помялся секунду, повернул голову через плечо. — Если подобное вдруг повторится, то лучше говори сразу, — и скрылся в полумраке коридора. Аль-Хайтам в самом деле вернулся к своим бумажкам. Вот только, на случай, если заявятся нежданные гости — Сайно, — ему пришлось спрятать в кулак слишком заметную улыбку, ещё долго не желавшую сходить с губ. В конце концов, он ведь не мог допустить, чтобы Сайно слëг в Мунго, застав его с эмоцией на лице, отличной от глубокого безразличия ко всему.