твой тяжелый взгляд, мои мятные сигареты

***

Это, можно сказать, унизительно: уже несколько часов в полной темноте стоять у подъезда своего «бывшего друга», как идиот, и докуривать последнюю сигарету любимой марки. Унизительно для кого угодно, но не для Нео. Эта ситуация уже с самого начала казалась ему абсурдной. И тот разговор, и ссора, и тотальный игнор Жирафа, но архангел ничего не мог с этим поделать. Оставалось лишь терпеть то, как твой объект воздыхания проходит мимо в общем доме, явно заинтересованный в стриме Альцеста больше, чем в блондине на сходке, где ни разу не спросил у него ничего лично, лишь отправляя своих модераторов. Этот инцидент доказывал, что человеческая ошибка стоит ему очень многого. Однажды посмеявшись над чем-то глупым, можно потерять самые важные для себя вещи. Нео сотни раз жалел о сказанном. Ночью, проливая стыдливые слёзы, на стримах, когда в донатах напоминали ему о друге, или в общем доме, где шутки пролетали уже практически незамеченными. Незамеченные для всех, даже для Жирафа, но Нео обрабатывал каждую, надеясь, что однажды они посмеются над этим вместе, а не молча отведут взгляды, прикидываясь незнакомцами. Дима докурил сигарету. Может, это было единственное, что удерживало его тут последний час. Он обещал себе, что скурит мятный эссе и уйдёт искать ночлег. А может, это было сигналом подождать, когда кто-то зайдёт в подъезд, чтобы прошмыгнуть следом и мяться у чужой двери, боясь постучать. Больше всего Нео сейчас хотелось упасть в объятия друга, сказать те сотни слов, о которых он думал каждый раз, когда видел его перед собой, но это было так далеко и недосягаемо, подобно луне: кажется, что близко, а на самом деле их разделяла пропасть, похожая на космос. Белокурый садится на ступеньку, глядя на ту самую луну; её постепенно затягивают тучи, а ветер поднимается, намекая парню, что скоро грянет дождь. Нео вздыхает, уткнувшись носом в колени. Дверь позади скрипит, и домофон издаёт потрёпанный звук, будто приглашая парня войти. На удивление шагов не последовало. Никто не вышел. Дима оглядывается, чтобы увидеть его. Растрепанного, домашнего, но очень серьёзного. Они буравят друг друга взглядами, и после продолжительных гляделок Илия показательно отходит от открытой двери и кивает Нео, чтобы тот зашёл внутрь. В душе у Димы взрываются сотни фейерверков, когда он быстро подхватывает сумку и, спотыкаясь о собственные ноги, залетает в подъезд. Он мнётся у лифта, пропуская Жирафа вперёд и боясь хотя бы вздохнуть не так. Они молча заходят в лифт, едут на восьмой этаж. В старенькой хрущёвке это занимает минуту с чем-то. Молчать всё это время, стоя в одном маленьком помещении плечом к плечу было неловко, поэтому белокурый вздыхает и собирается уже начать говорить, как со стороны слышится: — Не сейчас. Нечитаемый взгляд высокого парня был направлен на сомкнувшиеся двери лифта, но его серьёзность и уверенность выдавали слегка дрожащая губа и кулак, сжимающий телефон чуть ли не до хруста. Спустя долгую минуту двери со скрипом раздвигаются, и Жираф достаёт ключ из кармана, звеня связкой в поисках нужного. — Если ты видел меня у подъезда и тебе просто стало жаль... и ты всё ещё не хочешь говорить, или тебе некомфортно... не нужно. Я бы и так... — Молчи и заходи,— в квартире светло, тепло и пахнет домом, которым всегда пахнут вещи самого Илии. Нео не может отказать себе в удовольствии окунуться в запах с головой, даже если из-за этого навернутся слёзы, а в горле встанет ком, мешая при этом вздохнуть. Дверь за ними хлопает. Дима не знает, куда девать себя, свои руки и сумку, что всё ещё висит за спиной тяжёлым грузом. Он слышит, как ключи с грохотом падают на тумбочку у входа, и следом за звуком следует ураган. Тёплые руки неожиданно обвиваются вокруг его торса, а чужое сбитое дыхание звучит прямо над ухом. Жираф сжимает его в объятиях, не давая ни единого шанса развернуться. Новый вздох сопровождается всхлипом, заражая Нео, который последние несколько минут старается держаться изо всех сил. Он разворачивается в чужих руках, чтобы крепко обнять парня в ответ, положив лоб тому куда-то на плечо. И вот они вместе, два отчаявшихся глупых взрослых, стоят посреди ночи в коридоре калининградской квартиры и плачут оттого, как и сколько они потеряли. Слёзы капают на старые душевные раны и, подобно волшебству, залечивают их, оставляя после себя лишь маленькие шрамы.