Полупустая рюмка

«По-видимому, вампиры… гораздо чаще мучат своих, друзей и родственников, чем посторонних.» «Гусли» Проспер Мериме Сигарета горит так громко, словно больше ничего в комнате не издаёт звуков. Это, конечно, не так, и Боков это знает, но остальных звуков не слышит. Не слышит, как у Козырева ожесточенно ходят челюсти по консервированной тушёнке. Не сидит с ним, чтобы жевать ещё громче. Тушёнка не утолит Женин голод. Сигарета тоже. Шумно. Ему можно было бы сесть за стол и нормально поесть. Но Евгений курит, серьёзно и без лишних телодвижений, даже без разговора с едоком. Сигарета просто привычнее. Солнце медленно опускается за деревья, до заката пара минут, но из окна его не увидеть. Значит, как обычно, в один момент просто наступит темнота. Козырев как-то нервно дёргается. — Мне, наверное, домой пора, — Неловко оправдывается Валера. Прямо как школьник перед самой красивой девочкой в классе. Он погостил, теперь ему надо домой. Поздно уже. — Останься. — Хрипло выдыхает Боков. — Выпьем. — Это не вопрос, но пока что не приказ. Это предложение. Почти что предложение руки и сердца, но не в смысле клятвы в вечной любви, а в том неловком ощущении, которое мешает адресату отказаться. На Козыреве предложение выпить работает безотказно, хоть он и делает вид, что думает. У него ходит по горлу кадык, он часто глотает, бегает глазами. Торгуется с собой. А Боков просто знает, что тот не откажется. Да и жена Валеру должна понять — он ведь не с бабами, он же со старым приятелем решил культурно отдохнуть. И пусть алкоголь и табак не вписываются в понятие «культурно», зато теперь пепельница выглядит культурнее: торчащая, почти целая сигарета украшает её хрустальный бортик. Когда небо становится прощально-голубого цвета, а в кухню медленно, но верно заползает темнота, пальцы Козырева громко ударяют по телефонному диску. Боков это слышит. А значит, почти всё сложилось так, как нужно. Всё — это, конечно, громко сказано. И Жене даже грустно от того, что его жизнь зависит от слова какой-то дамы, которой Козырев без зазрения совести изменял. Может быть, и изменяет. Детали не важны. Если Козырев не останется выпить, то Бокову придется утолять голод чем-то посерьёзнее тушёнки, например, живым телёнком, которого в проклятой Москве найти сложно, но даже если он его найдёт, это всё равно будет не то. Алкоголь в крови это, впрочем, тоже не то, но человеческое. Бутылка водки громко ударяет по столу. Валера смотрит на неё с жаждой, даже с вожделением, как у самого заядлого пьяницы, а Боков скользит по крышке пальцами в перстнях, открывает. Правой рукой опуская на стол крышку, Женя замечает, что Козырев смотрит не на бутылку, не на чистейший спирт, а на его пальцы. Валера смотрит почти зачарованно, кажется, запоминает каждую царапину на мягких кольцах. Боков от неловкости огрызается: — Наливай, шо сидишь? Козырев не отвечает, только улыбчиво выдыхает и принимается разливать водку по рюмкам. Льёт значительно, так, что жидкость почти выливается за края. Наверняка думает напиться. Почему же такое желание? От ужасов бытия? Чего же эти ужасы не мешали ему спокойно есть тушёнку? — За что пьём? — Интересуется Женя, крутя в руках чистенькую рюмочку. — Ты сам предложил остаться и выпить. — Козырев смотрит рассеянно, и явно не желает придумывать тосты. Его что-то гложет. — Ты хозяин, ты и предлагай. — Тогда за то, что ты остался. Рюмки, ударяясь друг о друга, радостно звенят. Водка внутри радостно всё обжигает. Бокову вообще не хочется знать, что там Валеру гложет, пусть это что-то и видно невооружённым глазом. Ему хочется только утолить голод, который не заглушают ни водка, ни еда и ни сигареты. И больше ни о чём не думать. Евгений даже моргнуть не успевает, как снова видит перед собой полную рюмку. Кто-то явно стремится быстрее напиться. Бокову очень не хочется предполагать, что Козырев это делает для смелости. А ведь у него именно такой вид: смесь решимости и морщинок от спиртового ожога во рту. А Боков тоже рад бы напиться. Но он напьётся потом. А пока ему должно быть жутко стыдно, за то, что всё повторяется. Но он же не виноват, что он упырь. Так сложились обстоятельства. Это же совсем не маньячная схема: пригласить человека в гости, напоить, а потом выпить у него немного крови. Таких ведь уже было много… Девушки, пара молодых парней, но парни это в юности. Они ему доверяли, а он их не убивал. И никто не жаловался. А некоторые даже не подозревали. Но Валера же тоже ему доверяет. От этого Жене неприятно до ужаса, он смотрит на это мягкое, тёплое тело напротив, и не может себя простить. Это же придётся обмануть доверившегося. Такого интеллигентного человека придётся облапошить как дурочку с переулочка. Это неправильно, но противостоять животному нутру так сложно… Женя знает, что мало отличается от тех, кого ловит на работе. Но он не убивает. Козырев, слегка порозовевший, поднимает рюмку и говорит, приятно-приятно: — За тебя, Жень. Приятное внимание. Или неприятное. Боков сам не понимает, только кивает и пьёт. Второй раз они пьют друг за друга, и это до белой горячки неловко. Но до алкогольного психоза ещё далеко, а психически неприятно уже сейчас. Это была только вторая. Долго. Козырев пьянеет только с рюмки четвёртой, значит от всего пути пройдена только половина, а у Бокова уже неимоверно болят дёсны. Не от водки — клыки чешутся. Это что-то изнутри стремиться вырваться наружу. Пока алкоголь в крови у одного индивида, не превратился в кровь в алкоголе. Но нельзя, нельзя. Надо терпеть. — Может, анекдот расскажешь? А то сидим как на похоронах. — Женя пытается отвлечься. Пусть на какую-нибудь идиотскую шутку, главное не сорваться раньше времени. Только анекдоты — это ничуть не смешно. Из уст Козырева это всегда отчётливо было слышно. Ему не идёт быть смешным, ему идёт быть чутким и серьёзным, в темно-сером пиджаке. А сейчас он в этом пиджаке пытается построить из себя юмориста. — А какие сейчас анекдоты могут быть? — Козырев грустно улыбается. Так, будто желание посмеяться вдруг стало ненормальным. Но анекдот-загадку выдаёт: — Знаешь как теперь называется авоська? Нихераська. Женя даже не понимает, шутка ли это. Если не шутка, то как-то дебильно, если шутка, то хуевая. Но что-то внутри это сочетание слов вызывает. Этот анекдот такой же, как выражение лица у Козырева: вроде смешно, а вроде вещь печальная в своей серьезности. — Смешно, — хмыкает Боков. Даже ухмыляется на целую долю секунды, а потом вспоминает, что клыки, должно быть, уже видно. Рисковать не стоит. Пусть лучше Козырев будет обижаться на недостаточную реакцию, чем испугается и убежит. — И это ведь даже не анекдот, это жизнь… — Валера подливает водки себе в рюмку, ставит на стол бутылку, и поставив палец на чистенькое стёклышко, объясняет: — На неё цену только и держат. И на хлеб. А если отпустят? Что будет, а, Жень? Это ведь даже выпить не соберёмся. Боков расстроенно чешет затылок, наблюдая как юморист превращается в политического диссидента. Ну, конечно, за такой разговор на кухне его не посадят. Да пусть он это говорит хоть на Красной площади, сейчас всё равно не посадят. Но всё-таки он этот разговор начал… — Соберёмся, Валер. — Женя старается успокаивать осторожно, так, чтобы не родилось политической дискуссии. Не нужно оно, особенно сейчас. — Что мы, водки что-ли не достанем? — Инфляция страшная… — Валера глотает водку так отчаянно, что становится похож на Ромео, поднёсшего к губам яд. Отчаянно красиво. — Хватит. — А вот это уже приказ. Женя раздражённо подливает себе водки. Смотрит, не решил ли Козырев от такой резкой команды, что ему хватит пить. Не решил, умный. И, кажется, даже послушный. По крайней мере, дальнейшие слова Бокова не перебивает нытьё про цены. — Не надо грустить из-за цен на водку, ты что бомжара какой-то шо-ли, чтобы её себе не позволить? — Идеальное время для политически ангажированного тоста: — За то, чтобы жизнь была не как в анекдотах. Третья. А для Валеры четвёртая. Женя не может не возрадоваться, и непроизвольно лыбится, разглядывая лицо напротив. Козырев грустный и отвратительно уставший, а опущенные брови старят его лет на десять. Старикашка. От чего-то ему плохо. Бокову до последнего не хочется проявлять заботливость, но случай вынуждает. А то вдруг он болен? Убить его по неосторожности ой как не хочется, он же хороший… А, может быть, его просто жалко. — Что с тобой? — Женя смотрит прямо в светлые глаза, и старается выглядеть самым добрым человеком на свете. Ему можно было бы и быть самым добрым человеком на свете, но он не человек, да и кушать хочется сильнее. Голод не тётка. А Козырев тянется головой, кажется, прямо к электрической лампочке, когда заправляет за ухо волосы с проседью. Слишком привлекательно обнажает шею. — У меня голова раскалывается. — Говорит страдальчески, но интонацией будто уточняет, что это совсем неважно. Боков почти прокусывает себе щёки насквозь, но держится. Голова болит? Вылечим. У Жени даже зреет в голове план, который заменяет стандартную схему «присосаться к человеку в отключке». — Тебе, может, на диван? — Боков слегка манипулирует чужим сознанием, поднимается первым, чтобы невозможно было перечить. Валера поднимается со стула, шатается немного, так, что этих колебаний даже почти не видно, и направляется в комнату с диваном. Сам, без помощи, болезненный и пьяный. Наверное, плохо, что он так хорошо знает эту квартиру. А, может, наоборот хорошо. Женя не знает и думать об этом не хочет. Когда Козырев тихо ложится на диван, Женя это слышит, но всё равно остаётся на кухне. Моет Валерину рюмку, за одно и тарелку, на которой недавно разваливалось мясо. Даже почти тянется помыть консервную банку из-под тушёнки, но вспоминает, что пепельница у него есть, а больше в банку складывать нечего. Банка улетает в мусорное ведро, недопитая бутылка водки ставится в холодильник. Боков берёт со стола свою рюмку, даже не споласкивает, и забирает с собой. Козырев лежит на диване ровно как в армии, а из-за серости пиджака в темноте кажется, что это какого-то покойника решили расположить не на столе, а на диване, потому что стол тащить на середину комнаты было лень. Женя хмыкает. Ставит на стол, который находится впритык к дивану, рюмку. Следит за движениями глаз Козырева, Козырев за рюмкой не следит, глаза его полузакрыты, но направлены в потолок. — Двигайся, — Боков говорит тоном, не терпящем возражений, но, что конкретно двигать, не уточняет. Валера смотрит непонятливо, спускает ноги с дивана. Женя садится на мебель с уже давно раздолбанными пружинами, и затаскивает Валерины ноги обратно, положив на себя. — Я, может, на пол лягу… — Козырев не спрашивает, а отчаянно предлагает. Его такое переплетение ног, кажется, очень и очень пугает. — Зачем? — Женя вариант скинуть Козырева на пол даже не рассматривает. — Болит всё ещё? Валера в ответ только кивает. Грустно так кивает, как будто истощенно. А Боков сразу хватает его руку и тянет к себе. — Китайцы, когда ещё таблеток не придумали, — Женя массирует чужую руку между указательным и большим пальцем, и смотрит на Козырева укоризненно за слишком тоскливый взгляд. — Ну не смотри так, нельзя тебе таблеток сейчас, ты вон водку как хлестал. Так вот, когда таблеток не было, они боли лечили точечным массажем. Акку… Ак… Вспомнить какое там было слово Боков не может, но строить из себя гения китайской медицины продолжает. А Валера продолжает смотреть тоскливо и непонятливо, но уже размыкает губы: — Акупунктура — это иглоукалывание. Как обычно, умник чёртов. Даже с больной башкой продолжает подсказывать и направлять. Интеллигентная натура, что с него взять то… Женя даже не протестует. Ну, может быть, слегка и слишком вяло: — Шо-то ты дохуя умный для человека с больной головой. — Ну так… — Козырев даже слегка улыбается. — Проходит… Женя продолжает говорить о китайской медицине с тоном, который не говорит об истинном знании, но заставляет слушать. Ничего он про эти точки путного не знает, а то, что знает, прочёл даже не в книге, а в брошюре, которую кто-то бросил под дверь. Москва, что же с неё взять? Странный город. Но брошюра, оказывается, пригодилась. И больше всего Бокову в таком положении нравится то, что Козырев ничего не понимает. И почему-то не уходит с криками про пидорасню. Это странно, но то, что не уходит — это хорошо. Хотя по Валере, конечно, видно, что ему неудобно в психологическом смысле вот так лежать, положив на Женю ноги… Но, впрочем, он ведь не встаёт, а значит всё нормально. Пока что. В один момент Боков бросает чужую руку, тем более, это не конечная его цель. Опирается на спинку дивана и большим пальцем надавливает Козыреву на место «третьего глаза». Так и планирует двигаться дальше: от верха головы, до подбородка и дальше к шее. Хороший план, а главное у Валеры взгляд снова до ужаса послушный. Но как-то слишком тихо и близко. Точнее молчаливо, а каждый шорох, приглушенное дыхание и даже собственные движения Женя отчётливо слышит. Вампирский слух. Слышит он и собственные вздохи от неудобного положения, это ведь почти планка, одной рукой опираться на спинку дивана, а другой как-то там давить по Валериному лицу. Зато теперь их ноги лежат не друг на друге. Спустившись до кончиков бровей Женя ощущает чужое дыхание на своей ладони. Необычно и непривычно находится так вплотную к еде. Хотя Козырев вообще не воспринимается, как еда, скорее как пиршество, просто необходимый праздник. И пусть у него болит голова, зато с него уже сходит поганая бледность, а на щеках появляются нарядные пунцовые блики. Когда Боков добирается до впадины между нижней губой и подбородком, Козырев начинает неестественно подрагивать. Сглатывает нервно, словно что-то пытается сказать, но не может. Женя давит на впадину сильнее, а мизинцем оглаживает шею. — Жень. — Козырев смотрит снизу вверх безнадёжно, но решительно. Слишком уж он напряжен для человека, которого уже с десяток минут пытаются задобрить массажными движениями. Видно, что слова ему даются тяжело, но всё-таки даются: — Я тебя люблю, Жень. Как женщины мужчин любят, вот так люблю, понимаешь? Люблю. Боков раскрывает от шока глаза, но тут же закрывает, надеясь, что резкое движение не было заметно за темнотой его радужки. Любовь любовью, а кушать хочется всегда, и из-за какого-то слова из пяти букв глупо будет отступить. Но признание это, как кость в треске. Как снег в августе. Что-то теоретически возможное, но на деле почти никогда не происходящее. Женя не знает что ответить. Это флуктуация, ошибка или та же белая горячка. Женя не знает, что чувствует сам. Это или влечение, или просто желание выпить крови, или какая-то платоническая дружба с желанием позаботиться. Женя не знает, зачем сам тянется к Валериным губам. Это, наверное, чтобы всё быстрее закончилось. Приятно. Боков не думает о том, правильно ли целуется, ему просто хорошо от близости с кровотоком. Никогда так хорошо, кажется, не было. Пьяные губы Козырева что-то шепчут между повторениями ожесточенных движений губ, но это всё так неразборчиво, что Женя не отвечает. Незачем. За него больше могут сказать клыки, приставленные к чужой слизистой непозволительно близко. Но Боков не кусает, потому что изо рта пить неудобно. Женя ведёт языком дорожку от угла подбородка до середины шеи. Влажно, медленно, со вкусом. Вылизывает место укуса так, как не слизывают дети сгущёнку с ложки. Целует, нежничает, делает вид, что ставит засос, но вовсе не рвёт мелкие сосуды, а лишь пригоняет кровь. — Побудь тихим, хорошо? — Ласково командует Женя и кусает. Кровь горячая, и пусть с алкогольной примесью, зато живая. Льётся в рот с каждым ударом сердца. Боков прижимается ртом к укусу ближе, почти срастается с чужой шеей. Давно он не испытывал такой эйфории. Лучше, чем секс, только, как и в соитии от наслаждения отвлекает чужой стон. Тихий, как полагается. Козырев даже не специально стонет, это просто яркое воздыхание срывается с его губ. Женя с кровавыми пузырями по краю рта тут же отрывается от трапезы и истинно вурдалакским обаянием пытается жертву усыпить. Он даже думает, что не помнит, как это делается, но удары сердца под двумя пальцами на открытой ране становятся спокойнее. — Спокойной ночи. — Шипит Боков, подставляя под укус рюмку. Не обеднеет. А про запас кровь всегда нужна. Наполовину полная кровью рюмка звенит о стол. Женя её потом обязательно уберёт, точно не забудет. А пока нужно остановить кровотечение. Языком, как кошки зализывают раны, так же и Боков проходится по шее несколько раз. Собирает красные пятна и капли пота. Кровотечения нет, Валера дышит, вроде всё в порядке. Женя пытается обдумать то, что произошло. Не получается. Это либо шок виноват, либо тот вкус крови, что во рту присутствует и уходить вовсе не собирается. Приятный вкус. Не у всех такая кровь, у некоторых она мерзкая, у некоторых просто странная, как кисель по консистенции, а тут обычная, но… Хорошая. Боков даже не замечает как проваливается в сон, перепачкав чужую рубашку слегка коричневым отпечатком губ.

***

Солнце, преодолев стену из городских деревьев бьёт мощными лучами прямо по дивану. Рассвет из окна тоже не увидеть, а вот целенаправленные злые потоки тепла различить легко. Даже окно этот балаган не останавливает, и пропускает весь свет в квартиру так, чтобы в один момент стало светло. С кухни доносится какой-то бубнеж, Боков нехотя поднимается с кровати, оперевшись на пустой стол, и как был, в мятой выходной одежде, отправляется к источнику звука. Козырев пристально смотрит на раскаленную электрическую плиту, и когда упавшие на конфорку ошмётки табака загораются, он довольно склонившись к огню, прикуривает. Зачем такие сложности? Мог бы просто попросить зажигалку. Но он не просит, и довольно продолжает бубнить стихами: — Горе! Малый я не сильный; Съест упырь меня совсем, — на этих словах Валерий затягивается сигаретой и пристально смотрит на Бокова. — Если сам земли могильной я с молитвою не съем. У Козырева бинтом перемотана шея, и видимо, он перебинтовал сам себя, потому что край марли непрофессионально заправлен под сам бинт. Пиджака на нём больше нет, а рубашка, с почти неотличимым коричневым пятнышком крови, расстегнута на первые две пуговицы. Красив, мразота. А мразота потому что читает стихи, которые могут иметь только один смысл. — Объяснись. —Серьезно просит Женя, проигнорировав талант чтеца. — Это Пушкин — Козырев выключает плиту. — А это… Курить хотелось, а тут были только твои спички. Я принципиально чужого не беру. Ещё и издевается. Неизвестными никому стихами и превозношением себя. Был бы упырём, не издевался бы. Но куда ему в таком виде обращаться? Будет чуть меньше вечности ходить с проседью, разве хорошо? Пусть остаётся человеком, верующим в собственную моральную правоту. — Как ты понял? — Раздражённо, но с нотками животного страха спрашивает Боков. — Нечасто вижу полупустую рюмку собственной крови. — Валера говорит об этом буднично, без тени упрёка. — Откуда знаешь, что твоей? — Глупый вопрос, но Боков всё равно его задаёт. Ну, а чьей же ещё? Не с работы же он образцы украл. Тем более в рюмке, тем более на столе. Нужно было думать, прежде чем спрашивать. А ещё следак, называется… — Шея кровила. Жень, — Козырев смотрит прямо в глаза, разговаривает самым спокойным и почти воспитательным тоном. — Ты меня переоцениваешь, я старый и кожа у меня старая. Из-за этого тонкая, раны сразу не заживают. Это тебе не молоденькую девственницу кусать. Сразу не заживёт. — Ты вкусный. — Боков даже не кривит душой, искренне признается. — Я девственниц на вкус уже не помню. Тишину теперь разрезают только острые звуки горячей конфорки. Пока Валера не решает уточнить о своём. — Что ты сказал тогда? — Козырев делает одну из последних затяжек. — Когда? — Женя не уверен, что думает о том же, о чём и Козырев, поэтому и уточняет. — Ты знаешь о чём я. — Почти родительская уловка, чтобы не называть проблему, а развивать критическое мышление. И Боков кривит рот, потому что теперь действительно знает. Точнее, вспоминает. — Тебя не интересует, что я упырь, блять? Тебя сейчас действительно волнует, что я тебе ответил на то пьяное признание в любви? Ничего не ответил. — Огрызается Женя. Не из-за ненависти, из-за страха перед неизвестным чувством. — Я не знал, что ответить. Я до сих пор, блять, не знаю. Козырев мягко улыбается и тушит сигарету о гладкий хрусталь пепельницы. Вовсе не злится, а, кажется, даже понимает. И поправив рубашку в месте пятнышка, уточняет, доказывает, что всё сказанное в пьяном состоянии было чистейшей правдой: — Я тебя люблю, Жень. — Но этих слов будто бы недостаточно. И Валера шлифует их серьёзным уточнением: — Даже упырём люблю.