Светлые волосы, стёртые кеды

За последние шестнадцать лет своей нелëгкой, поистине нелëгкой жизни, он никогда не задумывался о том, что ему будет кого-то жаль, если тот внезапно, ни с того ни с сего в один прекрасный момент перестанет дышать, или его сердце, каким-нибудь таким же обычным январьским утром перестанет биться и застынет навсегда, словно схватившаяся бетонная смесь. Жалость - не его чувство. Оно всегда было где-то там, очень далеко. Когда соседский мальчишка падал на асфальт, расшибая коленки в кровавое месиво, оглушительно плача на грани с истерикой, он обычно молча стоял в стороне с интересом наблюдая, как родители или просто оказавшиеся рядом люди утешают сопливо-кричащего ребетëнка, который даже и не думал униматься как минимум минут двадцать. Когда одноклассницу, маленькую десятилетнюю девочку с двумя косичками, с задних парт окликали проституткой, просто за то, что дети в такое время весьма жестоки, он не спешил утешать давящуюся слезами пигалицу, еле способную прямо усидеть на месте, а так же молча наблюдал, будто стараясь прочитать весь спектр чужих эмоций и перенести в свой мозг, словно в огромную карту памяти. Ему никогда не было жаль. Ни знакомого, сломавшего ногу, чуть ни расшибившись на велосипеде, ни мать, на которую поднимал руку отец, ни себя. Себя ему было особенно не жаль. Жалость к себе - признак слабости, говорил себе он. Только безмозглые глупые люди могут сидеть и давиться своими проблемами, будто невкусной кашей из детского сада, запивая всë это месиво хрючевом из слëз, обид и выдернутых волос, обязательно с привкусом крови. Какая мерзость. Его прямо-таки коробило от всего этого, а что самое страшное, иногда прибегать к такому завтраку, обеду или, что чаще всего, ужину (собенно на ночь) приходилось и ему самому, отбрасывая прочь все так тщательно лелеяные до этого принципы. Он держался. Выплëскивал на других всю свою злобу, пряча за ней глубокое отчаяние, вызванное в частности сумасбродством отца - мужчины с каменным лицом и крепкими, как руки на запястьях, принципами. Но потом прошло и это. Следом за злостью сразу последовала она - апатия. И вот это чувство уже захватило его целиком: с момента осознания своей беспомощности и до конца жизни. "Устал, - как говорил он, - я просто устал." И с этими словами все сразу понимали - вопросы излишни. Не нужно лезть, не нужно пытаться. Отойди и не мешай - вот оно, единственно правильное решение. Правда, всë оно изменилось. Так просто, в один момент, в год с шестнадцатого по семнадцатый, когда воздух был пропитан цветами (особенно астрами), а над головой прогремел первый звонок, означавший для многих начала каторги, а для него - начало относительно спокойной жизни вне дома, такой же шумной и громкой, но терпимой. Казалось бы, ничего не могло произойти, что выходило бы за грань его понимания. Но именно тогда произошëл Лëха. Поначалу он совсем ему не понравился. Копна светлых спутанных волос, запах стëртых кроссовок и дешëвых сигарет, вперемешку с кричащими свитерами и джинсами, а ещё вечно смеющийся взгляд голубых глаз, направленный на него, просто выводил из себя и заставлял постоянно отворачиваться. Точнее парень старался и не поворачиваться вовсе. "Устал, я просто устал" - всë тот же ответ на все вопросы и расспросы, но на этот раз он заметил, что уловки не работают. Больше нет. Ни с Лëхой. Если этому придурку что-то нужно, он порвëт свой свитер в клочья, разодрëт колени и исцарапает руки, но достанет то (или кого-то), что ему - как он, видимо, думал, - полагалось. А потому очень скоро "я просто устал" превратилось в "есть свои причины", а "есть свои причины" так же скоро превратилось в "не хочу об этом говорить". Первый человек, который узнал о факте наличия проблемы от него лично. Для парня это, возможно, было мелочью, но для него... Для него это был подвиг, сравнимый с двенадцатью подвигами Геракла. После того, как он внезапно для себя приоткрыл завесу тайны своего одиночества и отчаяния, Лëху было уже не остановить. "Расскажи то, расскажи сë, расскажи это". Иногда мозг просто поражался с какой скоростью, частотой и разнообразностью готовились вопросы в его светлой (только из-за наличия светлых волос) голове. Но вот отвечать на них другая, заторможенная и лишëная эмоций, голова не спешила или по-просту не успевала, потому что за столько лет жизни за четырьмя прозрачными стенами асоциальности сложно привыкнуть к совершенно другому ритму жизни. Ритму, подаренному ему Лëхой - маленькой путеводной звëздочкой его мира. Поэтому прошло достаточно много времени прежде чем он понял, что эта маленькая путеводная звëздочка, так внезапно появившаяся в его жизни, в один момент начала медленно угасать. За пеленой тумана, заполонившего разум, разглядеть то, что столько лет прятал в себе сам Лëха было равносильно поискам иголки в стоге сена да ещё и посреди тëмной как мазут ночи. Он не мог, а остальные - даже не пытались. Вот так всеми любимый, позитивный и такой жизнерадостный ранее Лëха и стал затворником своего потрëпанного подъезда, квартиры и собственного разума. Только недавно стало известно, что парень как минимум дважды за прошедший год пытался покончить с собой. Так же недавно - что тот резал себе ноги, потому что на руках больше всего видно, а значит и распознают быстрее - этого он хотел меньше всего на свете. А ещё, что главная эмоция парня совсем не улыбка, а маска, старая гнилая маска, трещавшая по швам так сильно, что сейчас, не выдержав, Лëха еë отбросил и заперся в отдалении от внешнего мира. Мальчик Саша снова остался один. Он ненавидел своë имя и произносил его в своей голове крайне редко - это было имя его отца - но когда Лëха невзначай окликал его именно по нему, а не по одному из многочисленных и порой довольно странных прозвищ, на душе становилось как-то особенно тепло, будто внутри расцветает ещё одно солнце, вместе с тем, что стояло, сидело или лежало рядом с ним. Он хотел его вернуть. Так сильно, как никогда ничего ранее не хотел. Ни новый телефон, ни собаку, ни даже спокойную жизнь. Пусть его жизнь будет самой шумной и, мать его, кричащей во всей округе, но главное, что там должно быть - Лëха, и без этого никак. Саша вдруг внезапно осознал одно: если с Лëхой что-то случится и это будет что-то очень плохое, парень этого не переживëт. Если ему в один момент, в одно прекрасное обычное январьское утро позвонят и скажут, что Лëха не дышит, а его сердце перестало биться и застыло навсегда, словно схватившаяся бетонная смесь, Саша тут же, не думая вонзит нож прямо себе в живот или скроет вены, предусмотрительно наполнив ванну водой. Он был нужен ему, как никто другой. Ни как отец с матерью, ни как друзья с его двора ни как никто, кто вообще существовал в этом грëбанном мире. И Саша готов пойти на всё, лишь бы докопаться до закромов души своего друга, как тот когда-то сделал с ним. Потому что он ему нужен. Лëха, какой он есть на самом деле, со всеми изъянами, тараканами в голове, стëртыми кроссовками и копной светлых кудрявых волос, вечно лезущими в глаза. Нужен. С разбитыми в кровь коленками, затвердевшими от струн подушечками пальцев, в вечно грязных джинсах и свитерах, а ещё со своей настоящей улыбкой, какую Саша, как оказалось, видел так редко, но всë-таки видел. Он пойдëт к нему. Не завтра, не послезавтра - сейчас. Только сейчас. Он откроет гнилой пропахший сыростью подъезд, а потом и квартиру, что являлась для парня своеобразным коконом, законсервировавшим все эмоции и чувства. Он найдëт его, скрючившегося на кровати в позе эмбриона с телефоном в руках и отсутствующим серым взглядом, пока вокруг будет творится настоящий хаос, какой он есть. И если на все расспросы Лëха начнëт выкручиваться, мол, он устал, он просто устал и захотел взять небольшой перерыв, Саша тут же ответит: "Или ты рассказываешь мне всë здесь и сейчас, как оно есть, либо я заставлю тебя съесть твои грязные порваные в хламину кеды, в которых ты наступил в собачье дерьмо в прошлом месяце".