Степень помешательства

      Блейд — бедствие, настоящее проклятие, которое преследует до самой смерти, выносит приговор и уничтожает всякое право на жизнь. Блейд — оружие. Неуязвимое тело он более никогда не ассоциировал с чем-то своим; с чем-то, что действительно принадлежало ему одному с рождения. Руки, лицо, волосы — ничего из этого никак не являлось его личным, таким дорогим. Шли годы, и он даже не мог вспомнить своего истинного имени, данного матерью, лик которой Блейд тоже забыл. А что вообще осталось в памяти? Почти ничего из прошлого... трое из пяти, которые должны заплатить, — его цель, неуплаченный долг. Бессмертие делало из него существо, униженного собственным сумасшествием. Его новая природа — ошибка. Мара — ошибка вселенной, придуманная Творительницей чумы. Значит, для него в мире нет места. И никогда не было. Но долг ещё не уплачен, а Изобилие Яоши цветёт. За ним тянется кровавый след.

Длину этого следа невозможно будет измерить и через века.

      Мара уничтожала его личность, стирала любые воспоминания — и хорошие, и плохие, — превращала в зверя, единственным желанием которого было убийство. Он скитался по землям, но ни в одних краях не находил покоя — приносил за собой только разрушение и смерть. По правде сказать, Блейд и сам не имел права жить. Он не чувствовал ничего, не ощущал никакой вины за свои грехи — лишь кровь. Бессмертным всегда будет мало крови. Она засохла на клинке разводами. Блейд пропитался ею. Он стоял по локоть в ней, не разбирал убитых и раненных — ему было всё равно. Блейд — безумец в грязном пороке.       — Вот как ты выглядишь.       Он не узнал её. Очевидно, что Блейд никогда не встречался раньше с этой женщиной, которая подошла абсолютно бесшумно, словно ни капли не страшилась крови на его лице, руках и одежде. Будто она ожидала это увидеть. Блейд не знал её, а вот она знала. У неё в руках был лиловый зонт, а на лице — улыбка, от которой ему почему-то стало дурно. Поражённый Марой, он не осознавал, что делал, оттого захотел прикончить её на месте тут же, увидеть тень страха на женском лице. Однако Блейд вдруг почувствовал иной запах. Не крови и страха. Она пахла как-то по-другому. Женщина перед ним не отшатнулась, даже не качнулась, продолжая изящно держать свой зонт, чтобы не попасть под этот чёртов дождь.       — Послушай.       И второй раз за всё своё существование Блейд падал на колени перед женщиной, перед незнакомой женщиной. Голос у неё мягкий, плавный, доходящий до каждого участка мозга своим очарованием... она, подобно сирене, внушала ему доверие, подчиняла, сдержала монстра. Блейд не смог тогда подняться. Несмотря на своё бессмертие, Мара истощала его тело, делала сломленным физически. Ему всегда требовалось какое-то время, чтобы прийти в себя. Он посмотрел на неё вновь, но на этот раз не тем мутным взглядом от жажды убийства. Женщина, подавившая его проклятие, оказалась донельзя хрупкой, очень аккуратной, как хрусталь, и Блейд подумал, что если её хоть пальцем тронуть, то она разобьётся на миллионы осколков. Она прикоснулась к его волосам так нежно и трепетно, что Блейду неожиданно захотелось взвыть.       — Как тебя зовут?       Блейд действительно не помнил своего настоящего имени, даже первую букву.       — Блейд... — ответ дался тяжело.       — Блейди, значит.       Он понял, что эта женщина издевалась, но из-за бессилия ничего не сумел сделать. Плевать. Ему так плевать, что хоть чучелом его назови — слова поперёк не вставит. Она пришла забрать его; сказала, что их встречу предвидел некий Элио, который знал, что в будущем Блейд станет одним из охотников за стелларонами. Но у него есть лишь одна цель, ему больше не нужно. Какая ещё к чёрту организация? Ему хватило разных организаций по горло. Кафка только снисходительно рассмеялась, будто он выдал какую-то редкую глупость. Она пояснила, что Элио готов исполнить его самую заветную мечту в обмен на преданность. Кафка... в голове Блейд попробовал её имя на вкус. Как туман на языке. Нет «тяжёлых» букв — податливо. Ему показалось, что он стоит с чем-то донельзя очаровательным, чего вообще не видел ни разу. Кафка уже в тот день начала сводить его с ума. У судьбы было плохо с чувством юмора. Оказывается, эта женщина являлась чуть ли не единственной, кто мог подавлять Мару в нём и сдерживать её на длительный период. Ему придётся подчиняться ей, придётся оставить гордыню в другом месте. Зависимость. Он понял, что зависим от неё. И это было началом конца.       По прошествии стольких лет Блейду не снится ничего. Мир наполнен для него видениями из прошлого, выженными в сознании кровавыми пятнами, и запахом поля битвы, который въелся под кожу, остался так глубоко, что, кажется, ничто не способно перебить его... Кафка. От Кафки несёт чем-то приторно-сладким, с нотками вишни, отчего Блейду хочется блевать. Кровью разит отовсюду, но вместе с ней теперь он постоянно чувствует её запах, цепляющийся за него, но ускользающий, как только Блейд пытается вздохнуть его. Кафка — тень, шагающая рядом, маняще близко, однако при этом растворяющаяся во мраке, стоит ему подойти к ней. Блейд полагал, что после обретения вынужденного бессмертия все его органы чувств притупятся, не позволят наслаждаться хоть чем-то, но, пожалуй, он давно так не ошибался. Запах Кафки проникает намного глубже, становится всё более неприятным отчего-то, однако, думает Блейд, ему труднее без него жить.       Ненавистное существование сводит с ума, желание оборвать эту треклятую жизнь настолько велико, что Блейд уже не способен сдерживать смех, когда собственная кровь вытекает из многочисленных ран, полученных в ходе миссий. Блейду вообще-то всё равно и на боль, и кровь — он перестал ощущать смерть, которая раньше дышала в затылок. Творительница чумы ломала всякие законы мироздания. Зато Блейд видел её, которая подходила к нему и улыбалась удивительно красиво, поразительно, что в голове появлялась мысль на один миг, на один жалкий миг: может быть, это существование стоило, чтобы увидеть Кафку в эту секунду. Возможно, всё в мире стоило, чтобы увидеть её. Кафка — произведение искусства, вьющее из него верёвки. Блейд видит, знает это, но позволяет, ведь она этого хочет. Он никому не подчинялся, однако в этот раз Блейда мучает новая жажда.       Её отсутствие подле него — нежданное тёмное безумие внутри. Ему кажется, что нечто такое жестокое и жуткое разъедает его на клеточном уровне всякий раз, когда Кафка не с ним. И он списывает это на Мару, которая отравляет его, которая тянет эту жизнь, как древесную смолу, долго и липко. Она всегда подавляет её и не позволяет вырваться наружу, но Кафка не может унять его самого, ведь никаких её нитей не хватит, чтобы по-настоящему удержать Блейда. Её улыбка — самый острый в мире клинок, который поражает точно в сердце — безжизненный кусок камня. Прошло столько времени, но Блейд ещё ни разу не ощущал что-то такое болезненное, что доходит едва ли не до пустой души и словно переворачивает всё верх дном. Её глаза — омут, в котором Блейд в самом деле тонет. Запах Кафки витает в воздухе, запах Кафки — на нём, запах Кафки — в нём. Он сгорает от одного только упоминания этого имени. Кафка разжигает мёртвое, похороненное.       Блейди. Никто и никогда не думал его так звать, ни у кого даже не возникало подобной мысли, ибо в ином случае он бы не стал терпеть такого отношения — Кафка имела право. Блейд без слов разрешал ей это, потому что хотел этого больше, сильнее... хотел, чтобы она глядела на него, звала его, кричала из-за него. И эта жажда перебивала любые другие потребности, стала невыносимой, до кошмара запретной — и даже месть показалась совершенно не важной на её фоне, будто Кафка являлась неотделимой частью всего его мира; драгоценной деталью, без которой механизм развалится и не будет подлежать восстановлению. Кафка, зачем ты сводишь его с ума? Зачем заставляешь чувствовать хоть что-то? Этого ли ты добивалась?..       Иногда ему кажется, что Кафка видела его всего насквозь, читала любую мысль и знала о его одержимости ею. Его тяга к ней так очевидна, так прекрасна, так мрачна, что у неё самой кружится голова. Она — его мучение, его главная и новая жажда, с которой он не способен справиться самостоятельно. Однако с ней Кафка тоже не справится... она не курит вишнёвые сигареты, не брызгается духами, но от неё всё равно пахнет этой вишней. Провести губами по коже, узнать её вкус лучше — Кафка улыбается. Как же она безбожно улыбается. Он — её личное оружие, самое опасное и смертельное. И это притяжение между ними становится почти физически ощутимым, впивалось в кожу сотней игл. Особенно, когда Кафка чувствует, как он прикасается к её волосам, ибо не в силах подавить этот соблазн. Она привязала к себе монстра.       — Кафка... — Блейд выговаривает её имя по слогам. Самое любимое имя.       Он — победитель в этой схватке.       Кафка усмехается.       Она всегда убегала, прыгала в бездну, потому что теперь она стала жертвой, за которой позволила гоняться ему... ей хотелось быть жертвой в его руках.       Блейд ловит её, эта игра в кошки-мышки ему нравится... Кафка — самая желанная им награда. Другой ему не надо. Она слишком долго скрывалась, долго выводила его из себя, но, в конце концов, Блейд выиграл — или она поддалась. И степень помешательства достигла своего апогея. Везде она, наверное, тёплая. Кафка берёт его лицо в руки и смотрит долго-долго. Целует в подбородок, обдаёт жарким дыханием. Блейду показалось, что на месте поцелуя расцвела новая рана. Прокладывает дорожку поцелуев к щеке, словно в действительности признаёт своё поражение перед ним, подчиняет себя его воле. Её касания кажутся совсем не ощутимыми, но эта близость выбивает из гнилых лёгких воздух. Снова запах вишни, его до дикости много. Блейду нужно больше.       — Ну же.       Она — его самая любимая награда.       — Поцелуй меня, Блейди.       У него сносит крышу от её просьбы, от её голоса. Блейд сминает чужие губы поцелуем и чувствует эту сладость на языке, вязкую и терпкую. Дорогую. Кафка — роскошь, недоступная и совершенно недосягаемая. Запускает руку в волосы, притягивает к себе ближе — мягкая грудь прижимается к его собственной. Он крепче сжимает женские пряди в кулаке, отчего Кафка шумно вздыхает, приоткрывает рот, и Блейд пользуется этим, чтобы протолкнуть язык глубже, узнать её вкус куда лучше. Кафка — шедевр, созданный лучшим мастером всех веков. Ему хочется узнать, что там за смысл вложил этот творец... узнать, о чём на самом деле думала Кафка, покопаться в мозгах. Он хотел знать всё. Блейд тянет её на себя, усаживает на колени, впиваясь пальцами в женское бедро и чувствуя, как пальчики тянутся к пуговицам на его одежде. Проводит своими ноготками по груди, отчего перед глазами появляется эта мутная плёнка.       Блейд давно не ощущал такого сильного возбуждения, от которого в паху всё горело, требовало немедленного удовлетворения. После обретения бессмертия не было ничего — не было даже голода, сна, пока Мара властвовала над телом. Он не нуждался ни в чём. Сейчас Блейд нуждается в Кафке, в её прикосновениях и отравляющих поцелуях, от которых жизнь кажется яркой до появления искр во взгляде. Словно ему позволили наконец-то обрести краски, избавили от серости бытия. Всё она — Кафка. Мир сужается до неё, до её красивого и истинно женственного тела... Блейду захотелось задушить её, оставить рядом с собой навсегда, чтобы она разделила с ним эту чёртову вечность. Кафка похожа на наркотик. Нет, она была хуже, чем наркотик. Она ужаснее любой зависимости, ведь Блейд даже не думает, чтобы отказаться от неё.       Как от неё можно отказаться?       Кафка — его великое наказание, поражающее хуже мерзкого бессмертия, ведь она заставляла его чувствовать хоть что-то, сбивала с цели одним своим появлением. Почему ты явилась в его жизнь тогда? Оставила бы зверя под дождём... конечно, Элио. А это Элио тоже увидел?! Вероятно, специально послал именно тебя, ведь знал с самого начала, что ты окажешься у него на коленях с красным от собственного возбуждения лицом и почти раздетая. Кафка еле прикасалась к его шрамам — они отдают фантомной болью и спустя годы. Некоторые раны не заживут никогда, даже несмотря на его нечеловеческую регенерацию. Кафка — вторая женщина, перед которой он пал на колени. Имя первой он мечтает забыть, но это — одно из немногого, что память никак не может выбросить из головы, оставляя Цзинлю ледяным воспоминанием в разуме. Разница же между Кафкой и Цзинлю в том, что Блейд готов встать перед первой на колени добровольно.       Её не пугают шрамы. Кафку в принципе не пугает никто и ничто. Она не может ощущать страх — и это даже не какая-то черта её характера. Действительно не может. Кафка не осознаёт ценность жизни, и ей совершенно наплевать, что, в отличие от него, она остаётся смертной... она способна умереть, получить смертельные ранения. Элио один раз сказал, что Кафка поймёт цену жизни, когда испытает страх. Испытает ли? Он ещё не ошибался в своих предсказаниях. Белая кожа не имела ни шрамов, ни родинок, ни растяжек — ничего. Словно идеальная статуэтка. И всё ему. Один, два, три — Блейд знал, что будет мало. Ему будет мало Кафки. Она позволяла делать с собой всё, что ему только заблагорассудится. Хочешь — бери. Ты выиграл эту партию, Блейди. Он берёт без остатка, кусает шею до появления следов и слушает её тихие стоны. Кафка в его руках плавится. Она становится похожей на масло.       Кафка — его зависимость. Его. Его, чёрт возьми!..       Она подставляется под его язык, губы, зубы, сдаётся так просто и легко. Блейд отчего-то уверен, что по-своему специально... но ему приятно держать уже её под своим контролем. Кафка никогда не считалась лёгкой добычей, но и Блейд далеко не самый простой. Наоборот, за ним тьмы даже больше, чем за ней, намного больше. Он бы сказал, что за ним этого бесконечного кошмара — целый океан. И только с ней до помутнения рассудка хорошо. Блейд резко переворачивает её на спину, опрокидывает на кофейный столик, расставляя широко её ноги. Она не сопротивляется, выгибаясь сильнее, ибо каждое его прикосновение вызывает в ней волнующую судорогу. Хочет. Ей хочется. Возможно, Кафке нравится, что кто-то подчиняет именно её. Блейд считает, что она заслужила. В конце концов... а что она сделала с ним?       А волосы у неё везде такого винного цвета. До чего же она была манящей, соблазнительной, желанной... и ни один художник не сможет и в жизни описать эту картину на своих полотнах. В груди что-то отчаянно стучит, но Блейду кажется, что это невозможно, нереально. Оно колотится бешено, красные глаза бегают по её телу, будто первый раз видят. Кафка — чёртово совершенство в адовом пепле. Может быть, она и есть какая-нибудь демоница, которой по-хорошему нужно голову снести — отрастёт, скорее всего, — но у Блейда всё кипит, горит. Она бросила его в печь и заботливо подбрасывала дрова, наблюдая за реакцией. Да наплевать. Он готов сгорать в огне всякий раз. Блейд целует грубо, вкладывает в любое движение собственную боль, разочарование. Помада у Кафки давно смазалась, осталась у него на губах.       Чёртова Кафка. Совершенство в этом отвратительном мире. Оставить при себе, вынудить, привязать... раздели с ним эту поганую вечность. И вечность спустя попробуй испытать хоть что-то подобное в ответ.       Он толкается двумя пальцами в неё и ощущает жар её тела, плотно обхватывающий фаланги. Кафка не сдерживает стоны, вздрагивает от неожиданности, и Блейд оглаживает стенки, двигается — её лихорадит. Блейд замечает, как чужие ноги едва-едва дрожат. Она так хочет, она сама идёт навстречу ему, мечтает ощутить глубже... сильнее. Без своей куртки, белой рубашки, солнечных очков и того зонтика Кафка мало чем напоминает преступницу, за поимку которой дают немалые деньги. Она не будет поймана в любом случае. Только им. И только им. Блейд думает, однако, что Кафка совсем не сдерживает Мару, ведь его черёд управлять. Его черёд подчинять её.       Ему хочется вложить в её руку нож, чтобы она лично всадила его меж рёбер, даже зная, что кожа всё равно зарастёт через каких-то пару минут... лучше в сердце, конечно. Это станет самой сладостной болью, которую он только сможет испытать во всём существовании. Заснуть бы и не проснуться никогда. Умереть бы рядом с ней.       Умереть — уснуть.       Умереть бы от её руки.       Очаровательно.       Он действительно находит это чем-то до дикости очаровательным. Как и всё в ней. Пригвоздила его одним только присутствием, вынудила усомниться в собственных принципах и целях... распяла на кресте и глядела со своего места, словно всё это — цирк, представление, устроенное ею же.       Пальчики-то у неё мягкие, а кожа гладкая. У Блейда пальцы покрыты мозолями. Совершенство на фоне уродства. Безумец и его усмирительница. Он ещё раз убедился в том, что Элио — отменный шутник.       Кафка влажная, полностью открытая для него. Её стоны — долгожданная мелодия, о которой он грезил, казалось, все годы практически бесполезной жизни. Пахло от неё этой же вишней, Блейд вдыхал её запах, старался запомнить, отложить у себя в подсознании, чтобы пронести и через века после... он вытаскивает пальцы, наблюдает за стекающей смазкой и её недовольством от своего же неудовлетворения. Кафка пала ради него, смотрела крайне раздражённым взглядом, которого до этого Блейд никогда не замечал. Настоящая. Ему кажется, что только в такие моменты проявляются её истинные эмоции. И Кафка с ним... настоящая. В груди растекается что-то тёмное, опускается вниз живота. Возбуждение переходит все грани, в ушах стоит шум, а пальцы путаются в ремне, не попадают по пряжке.       Он протирается членом по её коже и входит мучительно медленно, сдерживая стон меж стиснутых зубов — тело у неё из шёлка, видимо, глубина мягче любой ткани. У неё горят лёгкие, она задыхается и вжимается в столик сильнее... кажется, ещё чуть-чуть — и он не выдержит двух тел сразу, развалится под ними. Тело Блейда наваливается сверху, давит на неё, и Кафке приходится обхватить его поясницу своими ногами, прижаться плотнее. В эту секунду она не понимает, где начинается её тело и заканчивается его — всё смазалось в развратную картину, авторами которой стали они сами. У неё всё дрожит. Она сама дрожит, ощущает дыхание на ушке и тёмные волосы на груди. Он вбивается в тело грубее, сильнее, резче... Кафка обнимает его за шею, чувствует укус. Её подчиняют? Или это она всё же позволила так себя подчинить?..       Ей нравится.       Он знает это по её стонам.       Ей действительно нравится.       Блейд толкается в неё, и внутри всё так сладко, так пошло-приятно, что разум заходится мрачными воплями. Кафка — его слабость, его единственная слабость, которая у него возможна. Он думает в это мгновение, что готов отречься от своей мести, если Небеса позволят ей разделить с ним вечность. Его существование хотя бы обретёт смысл. Какое же безумие... Блейд не верит в счастливый финал. С ней тоже не верит. И вряд ли поверит. Ему очень хочется верить, когда он слышит её стоны, собственное-чужое имя из этих прелестных уст. Но он же не настолько наивен.       Хочется уснуть и умереть.       Обратиться в прах.       Кафка вскрикивает, она выкручивается, её всю разжимает, и ногти впиваются в каменные плечи. Он безумен... она тоже безумна!.. Они так похожи, разве нет? Хочется умереть рядом с ней, хочется умереть от её руки, хочется прожить отвратительную вечность рядом с ней... хочется до одержимости Кафку всю. Без остатка. Она — его. Он не собирается её отпускать, даже если её строптивый разум не согласен. У неё всё с чувством юмора не очень. У него — ещё хуже. В конце концов, чем думала Кафка, когда привязывала к себе личного монстра?..       Блейд продолжает двигаться, входит глубоко, что у неё тело снова мелко дрожит из-за повышенной чувствительности, а после он ещё делает несколько толчков, выходя из податливого тела резко, изливаясь куда-то вниз. Тишина. Было чертовски тихо, словно каждый из них оглох. Или это вселенная принимала свой закономерный конец. Она чуть приподнимается на локтях, смотрит беззащитно через разлепленные ресницы, и такой вид Кафки с распущенными волосами и красным лицом он находит по-особенному любимым, своим.       — Блейди...       Это звучит как-то слишком нежно, слишком ласково, отчего у него всё теплеет. Она — единственная, кто способен его успокоить и ради кого он пойдёт наперекор своим же желаниям. Кафка — его выдуманный рай, но вместе с этим и настоящий ад. Блейд не чувствует себя совсем мертвецом на жалкую минуту, будто вновь стал человеком и отрастил родные светлые волосы. И Кафка рядом с ним... настоящая. Она улыбалась по-настоящему, искренне, и Блейд понял, что вновь проиграл. Он сражён наповал. А в этой битве реванша никогда уже не будет. Рядом с Кафкой впервые Блейду за долгое время хорошо и спокойно. Жажда крови усмиряется под властью её слов и взгляда. И бедствие отступает.       Остаётся лишь тишина.