Конец для Киллера

Разбивается, как хрусталь, юность, которую его учили беречь. Время останавливается, когда под рёбрами необходимо прочувствовать сполна всю колкую боль. Слышен шелест листвы за оконными рамами, внутренности которых превратились в осколки. Мягкая кожа рук раскрывается и начинает кровоточить, натыкаясь на россыпь стеклянных песчинок на полу. Кит кусает губы, чтобы не закричать, потому что знает – звуки вызовут ещё большую отдачу от агрессора. Костлявое тело бесконтрольно дрожит, напряжение мышц доводит до судорог в стопах. Глаза застилает размытой пеленой от слёз, прежде чем ребёнка хватают за ворот, заставляя подняться на искалеченных худых ногах: – Не смей реветь! Ты что, девчонка?! Из носа начинает течь струйка крови к искусанным губам, когда голова опускается, чтобы принять удар крепкой руки получилось не по лицу. Чёрные уголки стен начинают давить на детское сознание, последнее, что он разбирает – родительская фигура, безугомонно набивающая удар за ударом где-то под рёбрами, в натянувшуюся кожу. Кровавое месиво, горькое на вкус, выходит из уст брызгами, заставляя давиться собственными слезами и багровой слюной. Глаза закрываются сами собой, когда он ловит себя на мысли: "Лишь бы навсегда..." Он поднялся с колен, отряхивая чёрную струяющуся вдоль ног ткань. Вдох-выдох. Ещё один вдох. Чуть более густой, наполняющий грудь сознательным чувством, что вот он – живой, стойко держится на ногах, смотрит на этот леденящий душу камень напротив зоркими глазами. Деревья шелестят так же, как и в тот день, как и во все дни, что они жили в том доме, засевшем в памяти как место пыток. На холодной глади выгравированы цифры и имя, – до боли знакомое имя его матери – Марта. "И кто теперь из нас нежится под землёй, матушка?" – ему хотелось сказать эти мимолётные мысли вслух, но он держал губы плотно закрытыми, слыша мерные шаги за спиной. – Если всё, что ты говорил до этого – правда... – она не успела договорить, прерванная Китом. – Да, – глухо и сдавленно звучал его голос. Он не поднимал глаза от земли пару секунд, затем они встретились взглядами. Яркими, цепкими, пронизывающими насквозь зелёными и смеривающими спокойными карими. Если бы глаза и правда могли выдавать потаённые идеи души, то сейчас они лгали. – У тебя губа дрожит, – он и не заметил, как она была права. Как всегда права. Парень дёрнул локтём, начиная разминать плечи, пытаясь сделать вид, будто ничего его не тревожит. Было ли, что ему сказать? Определённо да. Она же в ответ улыбнулась уголком губ – он снова не готов, но она будет ждать, даже если всё, что будет сказано ей, окажется ложью. – Если всё это – правда, я рада, что они ушли, – слушая эти слова, Кит начал шагать к машине, рядом с которой стояла Марейн. – Они любили меня, – он выдал очевидную ложь. Однако, очевидную только для него, – люди ведомо верили в искренность его слёз и по сей день. – Любили и погубили бы, – она занырнула в салон вслед за Китом, который разместился на пассажирском сидении спереди. – И мы бы не встретились. – Она взглянула в зеркало заднего вида, ища в нём ответный взгляд киллера. – В последнем не вижу минусов. – Конечно, не видишь, – она шикнула, растягивая на губах улыбку. – А еще, из тебя продолжили бы растить сопливую тряпку. Он наконец обернулся к ней, оценивая взглядом сказанные ей слова. – Это не правда, – выдал он, сдвигая брови к переносице. – Даже будь ты соплей сейчас, я всё равно люблю тебя, шкет. – Вдруг зарычал двигатель автомобиля, когда девушка одновременно с этим резко взъерошила волосы Кита, заставляя его тело вжаться в сидение. Он пробубнил себе что-то под нос, прикрывая глаза. "Я обещаю, всё будет иначе." – Кит так и не понял с тех пор, померещились ли ему эти слова, или приснились, пока он неожиданно даже для себя отключился в тот вечер в машине своей начальницы. Ничего не будет иначе – он знал это точно. Того затравленного ребёнка, которого он хранит внутри, и ради которого отрастил шипы поверх человеческой кожи, будучи взрослее, больше не спасти. Его спасением стало бы посмотреть последний раз в глаза родной матери, чтобы увидеть в них лживость намерений, которые теперь засели в его собственных. Гнилые, иссохшие, засевшие в костлявом корпусе навсегда глаза его матери под деревянным коробом – честные, даже, вероятно, будут человечнее, чем она сама. Погоня. Вечная погоня, в которой он перестал считать время. Резкая, неизбежная. Минуты, секунды – все они, как крупицы стекла в его детских ладонях, которые приходилось соскабливать окровавленными ногтями, надеясь не подцепить заразу, которая убила бы его быстрее, чем руки родителей. Запёкшаяся кровь на многочисленных ранках доставляла боль при малейшем движении мышц. Щиколотки саднили на оголённых ногах, которые редкими каплями покрывал холодный дождь. Как же жалко звучали слова "Простите, моя мама больна. Она иногда не в себе." когда она была в самом здравом уме, набивая снова и снова. Губы ловят исчезающий белой пеленой воздух, пока холодные снежинки оседают на мягкой розовой коже. Ботинки шаркают по заснеженному гололёду, минуя грязные глубокие лужи. Куртка больше не кажется такой тёплой, какой была раньше, пару дней тому назад, когда город ещё не засыпало снегом. Теперь морозило не только ноги и пальцы рук, но и лицо, неприкрытое ничем, кроме хмурого выражения, глаза которого старались разглядеть хоть что-то чёткое сквозь снегопад. "Ничего не будет иначе." Заженная сигарета выгорала между губ с каждым новым вдохом. Старый телевизор негромко тараторил на фоне, иногда заедая или искажая картинку. "Я обещаю, что больше не изменю тебе" – донеслось из уст одной из актрис чёрно-белого кино. – "Я обещаю, что больше не изменю тебе" – промямлил Кит вслед за ней, пародируя высокий женский жалостливый голос. На пороге комнаты показался хозяин квартиры. – Я просил тебя не курить. Киллер не спеша поднялся с зелёного дряхлого дивана, сокращая расстояние. – Я просил тебя ответить на вопрос, – ответил он с тем же тоном, с каким к нему обратились. Поднявшимися свободными пальцами он обхватил подбородок стоящего напротив, все еще не выпуская сигарету из рук. – Хм? Его голова склонилась чуть в бок, пока глаза пытались поймать взгляд Луиса. В таком провинившемся состоянии он его еще никогда не видел. Чужая рука кротко забрала сигарету, помещая её между губ второго парня, отворачивающегося от пальцев Кита и отходящего глубже в середину комнаты. – Это долгая история, – он лениво выдохнул сигаретный дым в сторону. – Времени полно, – Кит повернулся, ловя взглядом мужскую спину, обтянутую серой толстовкой. – Это про моих родителей. – Ох... Он поймал себя на мысли, что, будь его воля, он бы никогда не упоминал и о своих. Кит помнил их очень мутно и неразборчиво: грозные силуэты через призму детских слёз, переросших во взрослые обиды, которые, в каком-то роде, не давали ему покоя по сей день. Он прошёлся пальцами по деревянной тумбочке рядом с диваном, постукивая. – Я расскажу, – донеслось от парня, когда он стал тушить сигарету об обод треснувшей керамической вазы, стоящей на выступе тёмного дубового шкафа, что перекрывал стену. Телевизор зашипел помехами, застилая экран чёрно-белой рябью. Пальцы дёрнули верёвочку торшера, зажигая тусклый тёплый свет. Они оба уселись на диван, словно по команде, пока Кит делал глубокий вдох, заполняя лёгкие запахом подвальной сырости, которой пропиталась старая квартира. – Ты должен быть честен со мной, – он произносил эти слова, параллельно думая о том, что хотел бы сказать самому себе: "Ты единственный здесь, кто постоянно лжёт." Луис коротко кивнул, будто бы заранее осознавая, что их дальнейший диалог, доверительный диалог, должен строиться на взаимной правдивости. Правда начиналась с того, что доверие между ними было натянутое и одностороннее. – Мои родители – должники, – он начал нехотя, сдавленно, с тяжёлым выдохом и потупившимся в пол взглядом. Узоры на широком ковре не успокаивали, и он продолжил, – я в бегах, чтобы не выплачивать их долги. Костяшки на руке хрустнули, переминаемые пальцами другой руки. На коже виднелись мелкие ссадинки, и Киту они напомнили о собственных. И, наверное, это особенные руки, ведь теперь ему хотелось узнать происхождение этих ранок, свежих и уже затянувшихся, оставшихся шрамами на бледном кожаном полотне. – Я родом не отсюда, но меня всё равно нашли. Киллер не перебивал его, и вкушал каждое слово, что вертелось на неуверенных устах, а затем на чутком слуху. – Они – тренированные ищейки. Служат только Главному; ищут каждого, кто Ему не угодил. Кит прикрыл веки, пытаясь переварить такое чистосердечное признание, потирая переносицу пальцами. Но он знал изначально, что этот человек слишком скрытен для того, чья личность была бы устроена без подводных камней. – Я – их цель, – выдал он, глухо усмехаясь, словно не веря собственным устам. – Им осталось лишь протянуть руку, чтобы меня достать – они уже достали ей до тебя. – Луи, не смей так говорить, – голос погрубел, выпячивая наружу всю злость, что он хранил ещё с момента встречи с "важными" персонами в кабинете начальницы. – Не смей меня затыкать, – и получил в ответ такую же злостную фразу, что шла сквозь сжатые зубы. И такую реакцию получил явно не от нелюбви к своей персоне, а от страха, почти животного, от человека, который не имел надёжной защиты, но имел бессилие и желание выжить. – Посмотри сюда, – он придвинулся ближе, сокращая расстояние между телами на диване. – И послушай: я не буду охотиться на тебя. Между пальцев его теперь был зажат перочинный нож в расслабленном жесте. Второй парень не сдвинулся с места и никак не среагировал, или, как минимум, держался из последних сил, чтобы не дёрнуться и что-нибудь не предпринять. – Если бы я хотел убить тебя – запросто бы это сделал. В моих руках нож, а в твоих глазах ни капли доверия, – пока он это говорил, заметил, что дыхание хозяина квартиры стало чуть более сбитое. – Я не причиню тебе вреда. И ты это знаешь, но не хочешь верить. Пальцы с лёгкой дрожью мягко огладили лезвие вниз, перенимая нож из ладони Кита в жаждующую поддержки руку Луиса. – Я тебе верю, – слова раздавались почти шёпотом, словно доверие сейчас было чем-то сокровенным. Кит отодвинулся назад, упираясь телом в мягкую спинку дивана, слушая её ответные поскрипывания. – Оставь его себе. Он так и сделал, пряча нож в верхний ящик покоцанной тумбочки. Шорох с телевизора не прекращался всё то время их разговора. На улице снова валил снег, заметая собой асфальтированные дорожки. Как давно он вообще видел, чтобы снег шёл так долго? И как давно ему хотелось услышать эти слова... Слова искренности, которая вставала комом в горле обоих.