Преступление и раскаяние

Евгений Бабий- студент СевГУ, хобби которого- актерство. Он идет на репетицию в театр Луначарского на роль одного из главных персонажей спектакля. Платят за нее, конечно же, не мало. А студенту, творческому человеку, нужен заработок! Он очень рад, что получил эту роль и очень радостный идет на репетицию, зная весь текст, все свои выходы, всё! *** –Ты уволен. Полина Коваленко — жестокий режиссер, Женя это знал. Но лишить его этой роли… –Мы нашли тебе замену. Еще и по такой глупой причине. Кто мог бы лучшее сыграть?! Кому достанется роль и гонорар Евгения?! Парень пылал от злости, но вслух недовольство выражал лишь уточнениями. Все же он хороший актер, он сможет держать себя под контролем. –Но… Вы мне заплатите хотя бы за тот месяц, что я репетировал? Я же делал вправки в сценарий, которые Вам понравились, я же-. –Никаких «но». — перебивает на полуслове, — Тот актер — профи, с ним спектакль взлетит, ты же просто любитель, — она откидывается в своем кресле, оценивающе смотря на Бабия, не двинув даже пальцем, дабы уточнить, что дилетант тут он, — а теперь выходи отсюда. Он не стал больше спорить с Полиной, чтобы не сделать хуже. Вышел из театра, почти плача, до боли сжимая в кулаке листок с его, уже бывшей, ролью. Что ему делать? Близится срок оплаты за коммуналку, да и питаться чем-то, на что то покупать. Степендии крайне не хватает, а так много чего нужно! «Так не пойдет, — думает, а сам сжимает кулаки, шагая куда-то вперед, не замечая прохожих, — это была моя роль. Я ее заслуживаю! Полина просто не правильный режиссер, она…она… не заслуживает жизни!» С этими мыслями блондин дошел до своей квартиры, запираясь и обдумывая план действий. Уже давно за комодом лежит топор. Найти тряпья и пакет уж не так трудно, пускай доставляет трудности в то тряпье завернуть оружие и запрятать под одежду. Бабий помнит адресс Полины, где как-то раз проводилась репетиция. Вряд ли у нее есть планы на эту ночь. *** Глубокая ночь. Никто не слышал предсмертных хрипов убитой, что не успела и слова сказать нежданному гостю. Он несколько раз ударил ее топором по голове, тупой, да после заострённой стороной. Глаза застилал гнев, разум захватила обида, ни что не останавливало студента от опрометчивого поступка. Теперь и Коваленко не сможет участвовать в спектакле. Теперь и она лишена своей мечты. Проверять ее смерть и не было идеи, тут важны скорость и сноровка. Женя отходит от трупа режиссера, наскоро обыскивая квартиру. Наверняка есть что то ценное, что студент, не боясь властей, сумеет продать? Отыскав несколько дорогих шкатулок, он идет на выход. –"Ааа, труп!» — взвизгивает мужчина, из ниоткуда появившийся в доме. Брюнет, что несколько лет тому назад взял в жены убитую, которую теперь сжимал в кровавых объятиях. И тут Бабий осознает, что натворил. Он убил ее. Она больше не сможет наслаждаться жизнью, вообще больше нечего… Хотя, она этого заслуживает. Евгений ведь не тварь дрожащая? Он поступил верно и ни у кого нет прав его осуждать. Вновь взмах топором. На сей раз обошлось одним ударом лезвия по шее. С почти чистой душой он выходит, завернув окрававленный топор в пакет и закопав. Никто не начнет это расследование, кому оно нужно? Студент может жить спокойно, его не найдут. А если и найдут, то похвалить должны за такой поступок. *** Прошла неделя после убийства режиссера и её мужа. Премьера спектакля так и не состоялась, на третий день проведены похороны, близким Полины сказали, что это было серьезное отравление газом, не желая тревожить их мыслями о жестоком убийстве. О похоронах Женя лишь слышал, конечно же. Он не смел заявиться туда. (Ему стыдно за его поступок.) Она не достойна его присутсвия. Дела у Евгения пошли не так уж плохо: он получил степендию и, добавив туда вырученные с продажи вещей Полины деньги, оплатил жилье и запасся продуктами. Он и не знал, что какие то безделушки могут столько стоить. Еще до продажи выделив среди них фотик для себя, он увлекся фотографией. Конечно же, стерев все упоминания о бывшей хозяйке. Не хотелось видеть хоть что-либо, напоминавшее о преступлении и «режиссерше». (Он боится это вспоминать) Как-то раз во время обычной прогулки Бабия грубо столкнули в клумбу, что он фотографировал. И не просто врезались, повалив на синие колючие цветы, а упали рядом после этого. Теперь перед ним невозмутимо сидел мужчина в яркой футболке с блюющим единорогом, глядя на пострадавшего глазами-пуговками. Похожие были у его начальницы… Глаза те казались совсем черными, да нет, в уголке таки проглядывался белок. То всего расширеный зрачок. — о путник, что так вычурно одет, — так же резко, как и повалил, начал незнакомец, упираясь крепкими руками в ручку зонтика в то время, как его кончик нещадно скользил по гладкой плитке. Да и о чем он говорил? Раз вычурным считается рубашка в клетку, то ему сейчас на подиум Версаче. Евгений быстро поднялся, совершенно растерянный ситуацией. Одновременно мутило от взгляда мужчины и завораживала речь. Как околдованный, он наклонился, подняпрягшись, и без вопросов поднимая его на ноги. Кивнул в знак приветствия, еще не в силах отвести взгляда. Но тот контакт был недолгим. Собеседника окликнул, по-видимому, спутник, и тот отвлекся, как сова поворачивая на голос лишь голову. — Александр сергеевич, куда же вы? Уж на кого успели наступиться? — в манере глазастого задал вопрос подошедший юноша, что выглядел уже более привычно. Бабий тут же поспешил отряхнуться от голубых и зеленых лепестков, что остались на одежде, отойдя чуть в сторону и опустив взгляд на себя. Тех глаз ему хватило, а в эти он и не смотрел пока, страшась вновь вспомнить недавние события. Но незнакомец быстро опомнился. Вновь улыбаясь Жене, он заставил «Лёвушку» себя представить и выдать визитку, где указаны были контакты. Правда, та визитка тут же затерялась в карманах парня, да и не понадобилась она больше, так зачем то было? А не понадобилась потому, что встреча повторилась, и не раз, и не два. Они с завидной частотой стали вот так сталкиваться в районе университета, причем как с южной стороны, так и северной. Благодаря общим интересам и общительной натуре Мирослава Шевелева (так зовут молодого спутника странного знакомого, в то время как сам он вовсе не Александр, а самый настоящий Дмитрий), парни быстро сдружились, и выяслинись подробности странных отношений Мира и Димы. По-родственному парень помогал дяде, что ни в какую не соглашался на обращение к психологу, и за скромную плату за ним просматривал. Помимо этого их семейство занималось уличным театром. Уже на третью встречу он пригласил Женю к себе, чтобы показать оставшийся реквизит с последнего спектакля. За несколько месяцев они сдружились настолько, что могли все выходные проводить в компании друг друга, устраивать свидания и встречи, приветствуясь теплыми объятиями и нежными поцелуями. *** — Ох, Женьшень, ты чудо. Это был замечательный вечер! Не знал, что ты так хорошо играешь на гитаре. — Они уже собирались расходиться, зная, что Дмитрий без надзора няньки не уляжется раньше пяти утра. — Ты много чего еще не знаешь. К примеру, (я также хорошо скрываю свои проступки)я стихи пишу. — Ого! Да, ты как-то раз играл мне песню, сказав, что текст сам писал. «Баден-Баден», вроде. — Ага. Шатен смотрит в синие глаза Жени полные (сожаления)любви. Мир целует убийцу своего его в щеку с такой же нежностью, чуть улыбаясь. — Я убил человека, — Женя сползает немного по скамейке, на которой провел последнее пару часов, весело обсуждая что угодно, но не убийство. Он бы так и продолжил, но слова вырывались сами по себе. — Как романт-… ЧЕГО?! Мирослав смеется, в отличии от преступника Евгения, что знатно помрачнел. — Обожаю твое чувство юмора, Жень! Оба молчат. Мир смотрит на Женю, он же в пол, тяжело вздохнув: — Если хочешь, считай, что я пошутил. — А ты…пошутил? Мир не помнит, когда в последний раз так сомневался в чем-то. Он всегда говорит уверенно и четко, но впервые слышит такие признания, и очень удивлен. — Не сдавай меня полиции, пожалуйста… За те месяца, что Бабий общался с Миром, он многое обдумал. Получив свое наказание за содеянное в виде ненависти к себе. И на фоне такого невинного Мира, который даже наверное не догадывался, что его парень — маньяк, чувствовал себя ужасно. — Конечно, милый. Мы справимся, нужно м. — Я спрятал все улики. Полиция забила на дело, отмазавшись «самоубийством». Женя раскаивается. — За что с ней так… Это же я ее убил, она не… Глаза краснеют и ощутимо наполняются влагой, что кажется парню еще более неправильным. Это не его горе, он не может плакать. — Ее родственники очень скучают. Они ее никогда не увидят больше… Я. Первые соленые слезы упали на щеки Евгения. — Я виновен… Я должен сдаться в полицию сам. — с этими словами он наклоняется вперед, собираясь встать, но его не отпускают худые пальцы, что вцепились в его предплечье. — Стой-стой! Не надо. Да, ты налажал, но так ты не поможешь делу. Мирослав сказал сейчас какую-то чушь, он это знает, но он не хочет потерять своего милого Евгения. — Мы пройдем через это. Все принимается, ее родственники вскоре смирятся, — Мир тянет Женю обратно и обнимает, на совсем запирая рядом с собой. — не уходи, спокойно. Бабий обнимает пасссию в ответ, всхлипывая. Кивает, будто так хорошо понял сказанные ему слова и принял, хотя до сознания долетели лишь замыленые обрывки фраз: принимается, вскоре, не. Он и на это согласен, лишь бы хоть ненадолго избавиться от тошноты чувств, захвативших его мысли, с такой силой тянущих его к полицейскому участку. — я не хочу быть один. В пустоте. — вновь всхлип, еще более влажный, будто сейчас раздастся тихий вой и он безудержно зарыдает, но почему-то этого не происходит. Он еще держится. Над ухом, не глядя на мимо проходящих людей, бархатом струится песня. — еще не поздно настроить скрипку, взять верную ноту, исправить ошибку. Не поздно зажечь солнце, новое небо и новые звезды… И Женя успокаивается. Не сразу, лишь когда доходит смысл услышанного, когда на второй план отходит удивление ему и Мирославу, что так настойчиво просит, и когда на губах появляется нерешительная улыбка. Те самые губы тут же целуют, еще более нежно, чем только что пели. Уже отстранившись, Евгений смотрит в карие глаза, что в свете фонаря кажутся такими же темными пуговками, но больше не боится: — я все исправлю. Все будет хорошо, ведь так?