Голос в пустой квартире

«Академический» дом стоял на «Челомее», неподалеку от площади. На самом деле, конечно, названия он не имел, но в народе обрел его со дня постройки, с легкой руки кого-то из жителей. И прозвище это говорило само за себя. Каждый день Дмитрий Сеченов шел по лестнице мимо знакомых квартир. Единственная незаселенная словно смотрела на него темной пыльноватой дверью, когда он выходил из дома и возвращался с работы. Раньше там проживал академик Харитон Захаров: директору Предприятия ничего не стоило при заселении дома устроить им ближайшее соседство. Гостей Харитон не любил. Он предпочитал сам ходить к коллегам по приглашению, нежели впускать кого-то в свое личное пространство. Впрочем, Диму не прогонял: отступал вглубь квартиры, глядя своим особенным, остро-настороженным взглядом из-под опущенных бровей. Казалось, он постоянно ждет подвоха от вторженцев, кем бы те ни были. С другой стороны, это и было его искренностью. Других он просто не пускал. Даже дверь порою не отпирал, терпеливо объясняясь, но не отдавая ни сантиметра своей территории. Сеченов сунул руку в карман и достал связку ключей, но шагнул не к своей квартире, а к противоположной. Безошибочно выбрал ключ, повернул в замке. Дверь открылась, а в груди в ответ, как обычно, что-то похолодело, но тут же ушло, едва он увидел темную пустую прихожую. Единственное, что еще могло называться Харитоном Захаровым, помещалось в выемке нейрополимерной перчатки на его левой руке. Сеченов вошел в квартиру, заперев за собой дверь. В полутьме коридора висел стоячий, спертый воздух. Открывать окна, однако, нельзя: никто не должен знать, что кто-то бывает в пустой и опечатанной квартире. Ни у кого вообще не должно быть от нее ключей. – Дима, я не помню, чтобы оставлял у тебя дубликат ключа, – проскрипели из перчатки. Коннекторы выплыли из центра ладони, как водоросли, колышущиеся в подводном течении. Синие светящиеся точки на их концах скорее слепили, чем разгоняли тьму. – Я проверяю, чтобы всё оставалось на своих местах. Вдруг еще вернешься, – на последних словах голос слегка просел, и Сеченов поджал губы, силясь не отвести взгляд. – И часто ты сюда приходишь? «С тобой – впервые». Сеченов молча прошагал на свет, к приоткрытой двери. Гостиная. Рабочий стол у окна, стеллажи с книгами – о, как много знакомых корешков! – выцветающий под солнцем ковер, диван, накрытый темно-зеленым покрывалом, и журнальный столик темного дерева. Здесь пили чай, изредка – и что покрепче; обсуждали чьи-нибудь свежие монографии, порой веселясь над написанным, порой – почти перекрикивая друг друга. Играли в шахматы. Стояли у окна и спорили о нейротипах прохожих… Сеченов невольно обернулся, ожидая увидеть позади, на столешнице, Мусю. Но ее там, конечно, не было. И быть не могло. Кошку забрала на поруки доктор Филатова. Как и все проекты, и должность, и… и на этом всё. Больше ничем заменить академика Захарова она не могла. Сеченов покинул гостиную, пересек коридор и зашел в спальню. Здесь шторы были задернуты еще хозяином. Со своей тягой как можно меньше зависеть от велений тела Харитон спал, когда и сколько ему удобно, не обращая внимания на время суток. Что ж, в этом ничего не изменилось. Порой активность полимера снижалась почти до нулевой, и в такие минуты разум Харитона откликался на попытки пообщаться особенно раздраженно. Видимо, каким-то образом отдыхал. Само собой, живя буквально в трех шагах от лучшего друга, Сеченов никогда не оставался у Харитона на ночь. Сил всегда хватало без приключений добраться к себе. Да и даже если бы оставался – спал на диване. Так или иначе, спальня стала для него новым местом, куда он смог войти только после… после того, как хозяин пропал без вести. Именно поэтому всё здесь оставалось как прежде, именно поэтому никому до сих пор так и не передали эту квартиру. Приходить сюда было трудно, но не иметь места, куда можно прийти, казалось невыносимым. Пока что. Когда-нибудь он либо смирится, либо найдет способ вернуть его к жизни. Сеченов сел на краешек постели, сгорбился и смуро уставился в пол. Руки он положил на колени, ладонями книзу, так, чтобы кисти расслабленно свисали, но смотрел куда-то между ними. Тяжелый полумрак в комнате окрашивал пол, край тумбочки, его штаны и туфли в оттенки серо-синего. Перед глазами как будто шла легкая-легкая рябь – привыкание к малому количеству света. ХРАЗ выбрался из перчатки, снова, и вытянулся вверх и чуть в сторону, словно бы озирался. Сеченов поморщился и закрыл глаза. Перед внутренним взором расходились световые круги. Он мог бы просидеть так долго – в тишине и хандре, которой давал волю только здесь, где никто не мог его увидеть, – вот только хрипловатый синтетический голос довольно мелодично завел… песню? – Господи, поми-и-и-илуй. Еще молимся о упокоении души усопшего раба Божиего Харитона, и о прощении ему всякого согрешения, как вольного, так и невольного. Господи, помилуй. Дабы Господь Бог водворил душу его там, где праведные обретают покой… Сеченов распахнул глаза и отшатнулся. Синеватые огоньки качнулись следом за ним. – Ибо Ты – воскресение и жизнь и покой усопших рабов Своих, Христе Боже наш, и Тебе славу воссылаем, со безначальным Твоим Отцом, и всесвятым и благим и животворящим Твоим Духом ныне, и всегда, и во веки веков. Ами-и-и-инь. – Потише! – отчаянно прошипел Сеченов, озираясь по сторонам. Он совершенно растерялся. Сердце колотилось, отдаваясь эхом в ушах, ладони мгновенно вспотели, а сам он места себе не находил от неожиданной неловкости. Да и слегка пугало, к тому же, что его могут здесь застать. Что кто-то услышит голос в пустой квартире и поймет всё неправильно. А как еще можно понять? – А-а-а-алли-и-илу-у-йя-я-я, – затянул ХРАЗ, так что синтетические нотки почти ушли из неожиданно стройного голоса, и, казалось, распев отдался эхом от стен. – Помолимся за за раба Божиего Дмитрия, водворится он во Христе Боже нашем, за прегрешения вольные и невольные, за уныние, и за гордыню его, и за то, что кошку мою Фила-а-атовой отдал. Аминь. Если до этой минуты Сеченов пребывал в растерянности от навалившейся смеси раздражения, горечи и испуга, то теперь его начало разбирать припадочное веселье. Он уткнулся лицом в правую руку, не то всхлипывая, не то задыхаясь от приступов удушающего смеха, пока динамик на его левой ладони продолжал до девяти раз подряд выводить раскатистое, распевно-протяжное «Аллилуйя». Это была их старая шутка. Поповский, как оказалось, сын недурно разбирался в религиозных канонах, впрочем, всецело и трезво отделяя их от жизни и науки. Однажды зашла у них речь о том, что работа на Предприятии опасная. Сеченов с печальным видом похлопал ладонью по стопке пропавших за год без вести: упали в чан с полимером в альгоцеху, затянуло в конвейер на автоматической фабрике «Вовчиков», отравился пыльцой экспериментального горошка. Захаров тогда жестом попросил бумаги, пролистал – а потом, подобравшись, неожиданно сильным голосом завел панихиду, старательно, на весь директорский кабинет, упоминая по именам всех упомянутых в докладных, а следом – весь свой отдел и себя (и самого Сеченова) в том числе. Сеченов, помнится, поначалу оторопел. Потом – попытался испепелить ошалевшего циника пронзительным взглядом. Когда и это не помогло, он не выдержал и расхохотался – и только тогда нейробиолог не утерпел и сбился на смех и сам. Никто, к счастью, этого позора не застал, но им совсем не было стыдно. Правда, до сих пор Сеченову и в голову не приходило, что… – Дурак ты старый, Харитон. Прекрати. Это не смешно. – Ты разве не за этим приходишь? – уже обычно спросил ХРАЗ. К слову, сам на сей раз нисколько не рассмеялся, хотя тот образ запомнился Сеченову довольно хорошо. – А где свечи? – Какие свечи? – За упокой, Дима. В противном случае я не могу понять, ради чего ты здесь. Это просто место, где ты когда-то со мной общался. Оно изменилось. Вот он я. У меня всё хорошо. «Ну хоть у тебя», – подумал Сеченов, вставая. Однако особенное настроение в любом случае развеялось, и собственная скорбь теперь казалась непонятной и глупой. И по ком он тоскует? По знакомому лицу, что ли? По привычке говорить с человеком, подобным себе? А не всё ли равно? Разве человек обращается не к разуму другого? Но что-то все равно не давало покоя. Чего-то в упорядоченной системе недоставало. Почему-то он все равно несчастлив. Почему-то все равно продолжает приходить сюда. Почему-то надеется, что хозяина удастся сюда вернуть. Почему?