2. Два дня, чтобы слиться
3 октября 2023 г., 00:00
Утром я не забываю о том, что произошло накануне, и от этого гадко вдвойне. Макар. Угашенный Макар в нашем пабе!.. Не хватало того, чтобы он зачастил туда в попытках найти меня.
Я проверяю телефон. Сообщений от него нет.
Надеюсь, что он был угашен настолько сильно, что напрочь забыл о нашей встрече и мой номер будет пылиться на дне его контактов. Ниже только Ян. Или Ярик.
Тяжело встаю и совершаю все утренние процедуры, которые заканчиваются тем, что я раздвигаю шторы и освещаю комнату солнечным светом. После перекуса горячими бутербродами, я иду в комнату и подхожу к мольберту, на котором стоит холст 50 на 50, а на нём красуются глаза, которые прячутся и имитируют листья ясеня. Лайн почти готов и я завершаю его. После этого фотографирую и отправляю заказчице. Пока жду ответа, проверяю необходимые краски. Конечно, мы уже обговорили цветовую гамму, но никогда не знаешь, что захочется поменять.
Заказчицы не было онлайн пятнадцать минут. Я обновляю и обновляю страницу, потому что хочу побыстрее начать и закончить. Но когда понимаю, что это доходит до какого-то сумасшествия, что я про себя прошу её, чёрт возьми, зайти, я откладываю телефон и беру планшет. Пытаюсь успокоить себя чёрканием динамичных фигур, без особой проработки. Это увлекает, и я даже удивляюсь, когда вижу светящийся индикатор, но мой запал быстро сходит на нет: «Привет. Это Макар».
Я откидываю голову и зажимаю глаза. Я могу его проигнорировать. Могу заблокировать. Ничто не обязывает ему отвечать и начинать общение снова. Ничего, но — я вздыхаю, вспоминая его вчерашнее поведение — он сказал, что ему жаль. Есть ли вероятность, что он так сожалел из-за наркоты? Или это его настоящие чувства? Тогда бы, в прошлом, я хотел услышать эти слова, но что с них взять сейчас? Прошло — я считаю на пальцах — четыре года, и усмехаюсь. Какой смысл извиняться сейчас? В чём профит? Всё уже прошло. Всё… Но если это так, почему в груди тянет, почему лицо такое тяжелое, почему я думаю, что надо ответить? Я могу сделать это ради интереса, просто чтобы узнать, что он на самом деле об этом думает. Да, могу. Могу и открываю переписку. Отвечаю сухим: «Привет».
Сообщение прочитывается сразу. Он держал диалог открытым и принимается печатать. Но печатает так долго, что у меня экран самостоятельно блокируется. Так за наблюдением проходит три минуты, и я убираю телефон, возвращаясь к планшету и изредка поглядывая на индикатор.
Через десять минут он разражается: «Спасибо что дал номер. Я испугался что не так записал номер. Когда ты свободен».
Знаки препинания ему не отсыпали.
«Зачем нам встречаться?»
На ответ снова уходит уйма времени: «Я хочу поговорить с глазу на глаз. Я хочу извинится».
Хочет он. А у меня спросить, хочу ли я, он не хочет? Наверное, он даже об этом не думает. О чём в его состоянии вообще можно думать? Благо, что он в состоянии вообще писать осознанные предложения?
Я тру глаз и отвечаю, что свободен буду через два дня, надеясь, что Макар — нет, но увы, фортуна не на моей стороне. Он сразу предлагает время и место встречи. Я смотрю на них и думаю, думаю, что всё в моих силах. Могу согласиться, а потом не прийти. Могу заигнорить его, могу без объяснения кинуть в чёрный список. Всё могу сделать, но я сомневаюсь. Не решаюсь. И не только потому, что он может начать оккупировать паб и доставать сотрудников из-за меня. Будто что-то спустя всё то время, что прошло, может измениться. Но я знаю, не изменится. Я не могу так просто измениться.
Ответ ему откладываю на неопределённое время, потому что вижу, что заказчица ответила. Она всем довольна, можно приступать к покраске.
Выбираю самые яркие акриловые краски в наборе: розовую, фиолетовую, зелёную, синюю — и все как на подбор, кислотно-ядовитые, но не обходится без чёрного и белого, и с ними я сажусь за работу. Уходит больше половины дня, чтобы раскрасить, чтобы измазать старую серую футболку ещё раз и собственное лицо. По завершению работы я пытаюсь извести краску под ногтями, но ничего не получается.
Иногда я думаю, что надо как Тимур, сделать себе маникюр, чтобы никто не видел, какие грязные у меня пальцы. А ведь удобно. Может быть, лак был придуман как раз для этих целей? Усмехаюсь своим мыслям и вытираю руки о пятнистое полотенце. Готовую работу отправляю заказчице. В этот раз она онлайн и безумно довольна работой. Я улыбаюсь, когда вижу от неё гору сердечек и капсом: «КАКАЯ КРАСОТИЩА!!!».
Сразу в теле становится тепло, она ещё пишет, что это то, что она себе представляла. Даже если изначально она представляла себе нечто иное. Я прошу прислать мне данные о месте доставке и получателе, пишу, сколько она ещё должна мне перевести, а потом вспоминаю без удовольствия про Макара. На удивление он даже не попытался на меня надавить, а ведь я прочитал его сообщение. Это определённо идёт ему плюсом. Несмотря на тот жирный минус, который меня отталкивает, но я собираюсь с силами и соглашаюсь. Всегда есть возможность перенести встречу, всегда есть возможность слиться и ничего не объяснять.
Последним сообщением от Макара на сегодня становится: «Спасибо», и я не понимаю, за что его получаю. Я же могу его обмануть. Могу растоптать его надежду, могу полить грязью через интернет или при встрече, могу плюнуть в лицо и сдать его полиции. Он не боится? Или не предполагает, что я так могу поступить? А могу ли? Мне незачем. Чем хочет, пусть тем и занимается, как сказал Тимур.
Кстати о Тимуре. Он тоже обеспокоился моим состоянием, даже ничего не скидывал интересного, спросил, писал ли мне этот Макар. Я рассказал, а он в ответ записал голосовое:
— Думаешь пойти? Если хочешь… Я постараюсь выбить себе выходной и сходить с тобой. Он меня звездец напугал в пабе! Он вообще как по щелчку переключился, когда я дотронулся до него. Это вообще нормально?
Конечно, это не нормально, но беспокойство Тимура меня снова немного успокаивает.
— Я постараюсь справиться сам, но мне кажется, — я тоже записываю голосовое, — что я просто не смогу пойти. Не знаю, как это вообще сделать. Согласиться-то согласился, а что дальше? Это ведь не значит, что я сто процентов пойду. Это так… Устная… Печатная договорённость, которая ничего не значит.
— А для меня значит, ха-ха, — смеётся Тимур, — но если тебе нужна будет помощь, обращайся. Чем смогу, помогу.
«Спасибо».
От заказчицы пришли деньги и необходимые мне данные. Я вздыхаю и думаю, как разбить завтрашний день. Первое — отправить посылку, второе — начать новый коммиш, третье — съездить к матери. Коммиш цифровой, так что можно будет по пути до мамы набросать хотя бы небрежный скетч и отправить его.
Я думаю об этом и клюю носом. Я не сделал сегодня ничего такого, чтобы это было возможным, но, скорее всего, это из-за Макара. Объявился тут, а теперь с ним надо разбираться.
Чёрт, да никто меня не заставляет с ним разбираться! Просто надо загаситься. Вот и всё.
***
Утром я упаковываю картину в бумагу и пупырку, отстаиваю очередь и отправляю посылку и пару конвертов с открытками и стикерами. После отправляю трек-номера и созваниваюсь с мамой, уточняя, удобно ли ей, чтобы я приехал с утра. В автобусе накидываю примерную позу и лук мужского персонажа из фэнтезийного мира. Пару вариантов отправляю заказчику. — Солнце! — Мама открывает дверь и обнимает меня, целуя в щёку. Я глажу её по спине, а потом прохожу в квартиру. — Ну рассказывай, как ты? — сходу спрашивает она, а я ещё кроссовки не успел снять. — Да как обычно, — говорю ей, — выполняю заказы, встречаюсь с друзьями. — О бывших друзьях решаю не говорить. — А ты как? Мы проходим на кухню, где уже стояли две тарелки с пирожками и одна с беляшами. Мама ставит чайник, а я достаю кружки: свою красную с мордой Angry birds и мамину с кошачьим хвостом вместо ручки и ушками по краю. Когда садимся за стол, она спрашивает: — А денег тебе хватает? Если хочешь, будем больше скидывать. — Ма-ам, — тяну я, закрывая глаза, — мне хватает. Скоро можно будет вообще не отсылать. Знаешь, искусство дорого стоит. — Ох, правда? Слышала, что это сложно сделать… — Она невинно моргает своими светлыми глазами. — Ну, у меня получилось. Приходилось рисовать по запросу аудитории даже то, с чем я не был знаком, рассылать во всех соцсетях, постоянно вести страницы, а иногда рисовать гейских персонажей в самом интересном взаимодействии, даже фурри на их фоне не были так тяжелы. Но я отключал всю свою неприязнь и «творил», и это помогло. Хотя большинство людей после этого уверились, что я девушка, которая говорит о себе в мужском лице. Но это не важно, важно, что сейчас я могу на рисовании зарабатывать, а как я к этому пришёл, маме знать не обязательно. Нынешние реалии так просто не понять. — А покажешь… Что нарисовал? — Мама складывает тонкие длинные пальцы и неловко просит меня об этом. С телефона я показываю последнюю неоновую работу, которая отправилась заказчице в город. — Какая красота! — говорит она. — И цвета такие яркие. Сложно было? — Нет. Девочка хорошо всё рассказала, что ей было нужно, даже прикрепила примеры, как покрасить. Она это заказала на день рождения подруги. Довольно… Хороший подарок, — усмехаюсь я. — Я бы тоже такой хотела, — сладко говорит она. — Хочешь нарисую? — Ой, ну что ты! — тут же переключается, мотая передо мной руками. — Материалы же денег стоят… Лучше вот, нарисуй ещё кому-нибудь… Денежку заработаешь, а мне и твоих детских рисунков хватает. Таких ни у кого нет! — гордо произносит она. — Это правда. — Я улыбаюсь ей в ответ. — А папа на работе, да? — Я окидываю взглядом маленькую кухню, заостряю внимание на прозрачной пепельнице с окурками. — Сегодня — да. Вы с ним так редко пересекаетесь… Даже жаль. — Ничего, пересечёмся ещё. — Покажешь ещё? На телефоне я ищу переписки и показываю наброски, а мама говорит, что в них такая энергия, такая жизнь, что она бы заплатила даже за такой рисунок. Я смеюсь. — Вот что значит творческая личность! — говорит она. — Так ты ведь тоже вяжешь, это вполне себе творчество. — Да это же так, для себя, — она склоняет голову, — на этом не заработать. Чуть не сказал: «Ну да», потому что я понимаю, что ничего из ниоткуда не возьмётся, и если не раскачиваться, если не браться за всё, то выехать на заработок не получится. Нужно слишком много вкладываться. Не знаю, осилит ли мама такое. Да и нужно ли ей это на самом деле. — Зато какое платье ты связала тёте Кате! — напоминаю я. — Я бы в жизни такого не придумал. — Скажешь тоже, — легко смеётся мама. — Это несложно. И всегда она так говорит — «несложно», но это сложно. Я смотрю на её чуть полноватую фигуру, светлую кожу, которой солнце едва ли в этом году касалось, на шоколадные волосы и блеклые глаза, и мне хочется сказать, что она молодец, даже если это всего лишь подарки для родственников, она на них тратиться: и деньгами, и временем, она вкладывается, но я знаю, что она скажет — что это несложно, что больше ей делать нечего, а как сделать так, чтобы она приняла мои слова, я не знаю, поэтому лишь время от времени напоминаю о том, что она сделала и каким невозможным мне это показалось. Пирожки она складывает в контейнеры и отдаёт мне. Я благодарю, обнимаю её и даю ещё раз поцеловать себя в щёку. После того, как дверь за мной закрывается, я немного стою на лестничной площадке. Может быть, когда-нибудь я смогу зарабатывать достаточно, чтобы обеспечить её и отца, я стану достаточно знаменитым и успешным… Если бы это было так просто. Сейчас спасают только Boosty с пошлым контентом и коммишены, но при этом мне всё равно ещё нужны родительские деньги. Я бы хотел суметь уже самостоятельно себя обеспечивать тем, что мне даётся лучше всего. На обратном пути открываю сообщение от Макара. Он написал ещё утром, но я смахнул его уведомление, поскольку не хотел заострять на нём внимание. Спрашивает, как у меня дела. Ему действительно есть до этого дело или просто решил докопаться? «Всё нормально». Этим и ограничиваюсь. Он не читает сразу, и я перехожу к порции мемов и кеков от Тимура. Он нашёл видео на YouTube, где русский мужик, переодевшись девушкой, троллит людей в Omegle. Тимур приписал, что это обязательно к просмотру («Главное смотри, чтобы у тебя не встало! ХОТЯЯЯ, он ничо такой»). Только от этого я уже улыбаюсь во всё лицо, а мне это ещё посмотреть надо. И самым ужасным решением становится взять и посмотреть его прямо в автобусе. Я сходу ржу вслух, а потом давлюсь смехом. Смешно даже не то, что альфачный мужик притворяется няшной тяночкой, а то, как люди с перебором реагируют. И это я не говорю о том, что он постарался над подачей и оформлением видео! Ну делают же люди. Всю поезду хихикаю в тишь, потом решаю посмотреть и другие видео, а когда понимаю, что проехал свою остановку, решаю всё-таки выключить видео и пройтись. Не без любопытства залезаю в диалог с Макаром. Он прочитал, но ничего не написал. Потом я захожу в беседу со знакомыми художниками и уточняю, кто завтра пойдёт на наброски обнажённой натуры. Пока жду ответов, откидываю голову и смотрю на зеленеющие деревья. Весна в этом году выдалась приятной, без слякоти, местами даже тёплой, однако лето не спешит входить с широкой ноги в этот зал… Чего-то ждёт. Уже дома вижу ответы от незанятых: большинство не сможет, Лиза, Паша и Даша смогут. Тоже неплохо. Я проверяю всю личку, разбираюсь с заказами, открываю таблицу и проставляю, кому что отправил, что начал, какие у меня сроки, где нужно подтянуться. Глаза разбегаются, и я натужно выдыхаю, падая на кровать. Голова от цифр кружится, но как хорошо видеть, что их становится меньше, что у меня больше свободного пространства. Которое я желаю ещё больше заполнить, чтобы получить достаточно денег. Тимур говорит, что я могу так выгореть и потом вообще не смочь рисовать. Но я нахожусь в таком графике уже долго и рисую не только по заказам, для себя тоже рисую. Взять те же наброски, с ними всегда интересно играться. Но выгорю ли я… Хороший вопрос, о котором думать даже не хочется.***
Пропускаю три будильника и с металлической головой отрываюсь от подушки. Сижу на кровати с десять минут и только потом начинаю двигаться. Завтракаю мамиными пирожками и сажусь за проверку сообщений. Когда раздвигаю шторы и меня слепит солнце, я зажмуриваюсь, а потом опускаю глаза — на пустой, чуть поддёрнутый зеленой двор. Я тру глаза и беру планшет. Исправляю вчерашний скетч и снова отправляю. Опять ложусь на кровать и еле держу глаза открытыми. На какой-то момент засыпаю, а потом подрываюсь, проверяя время. Проходит меньше десяти минут, но тревога орёт, что везде опоздал. Нет, нужно себя как-то встряхнуть. Я поднимаюсь и начинаю прыгать, встряхивая руками и головой, делаю глубокий вдох и выдыхаю через рот. Мыслей ноль. Желания что-то делать тоже. Из беседы к наброскам больше никто не присоединяется, а значит, будем мы вчетвером. Макар больше не пишет, и меня это утешает. Может, он и о встрече передумает? Так ли вообще надо обсуждать что-то вживую? Сейчас всё вполне легко можно обсудить и онлайн, хотя, даже так, я уверен, что не хотел бы с ним созваниваться и говорить по видеосвязи. Я с ним вообще особо говорить не хочу. Слиться? Написать, что появились более важные планы? Я держу пальцы над буквами и с замиранием смотрю на пустое поле. Трогаю губы и блокирую телефон. Сам не понимаю, чего хочу от всего этого и что мне надо с этим делать. В обед выезжаю в центр, встречаюсь с ребятами, и мы вместе идём в студию. — Итак, ваши ставки, дамы и господа! — вещает Даша, держа телефон как диктофон. — Кто будет на этот раз? Девушка или парень? — Девушка, — говорим я и Паша, Лиза говорит «парень». — Итак, предпочтения разделились! Возрастной диапазон! — Ставлю на студентку, — довольно улыбается Паша. — Мне кажется, мы должны ставки делать, а не проигрывать свои шальные фантазии, — напоминает Даша. — Итак, Федя. — Она поставляет телефон ко мне. — А я ставлю на взрослую женщину, от тридцати до сорока. — Хороший выбор! И на наш последний участник!.. — Она разворачивается к Лизе. — А я как Паша буду! — настаивает Лиза. — Подавайте мне горячего подтянутого студента! — Вот это я понимаю запросы! — подталкивает её Даша. — Я тоже такого хочу. — И кто тут проигрывает свои шальные фантазии? — не довольствуется с улыбкой Паша. — Девочкам можно, — смеются они. — Сексизм! Сексизм! — кричит Паша в руки, сложенные трубой. Когда мы приходим, уже несколько мест занято, но нам удаётся урвать кусочек для нас четверых. Я достаю скетчбук, Паша — планшетку и бумагу, а девочки — альбомы. Через пятнадцать минут двери закрываются, и мы встречаем милую экстравагантную бабушку. И все смотрим в сторону Паши, который поджимает губы и кивает сам себе. Тихо смеёмся над ним, а потом приступаем к рисованию. После трёх часов сидения на месте перемещаемся в другое место, чтобы заниматься тем же самым. — Ну как ваши впечатления, Павел? — продолжает снимать репортаж Даша. — Знаете ли! Старушки тоже хороши! Вот вспомним ту, которая была… Зимой. По ней и не скажешь, что бабушка! — Кое-кто открыл в себе новые пристрастия, — замечает Лиза, и мы уже смеёмся вслух. — Смейтесь, давайте! — нагнетает Паша. Пока мы ждём своих заказов, я фотографирую страницы из скетчбука и выставляю в группе, напоминая о том, что коммишены открыты: и в цифре, и в традишке, и карандашами, и красками, и так далее, и тому подобное, а ещё есть замечательные разномастные открытки и стикеры, которые так же доступны для получения!.. У меня снова начинает кружиться голова. Текст копирую и рассылаю по остальным группам на разных площадках. После этого только спокойно выдыхаю. Немного отдыха мне всё-таки ещё нужно. Поэтому после того, как мы посидели, поели, попили, прогуливаемся по центру, я больше не трогаю телефон и планшет. Дома на пару часов решаю отойти от электроники и не давать мозгам закипать, вместо этого открываю поисковик и вбиваю «комедия» в строке, а потом вспоминаю «Сумерки» и смеющегося Макара. Взгляд плывёт сам собой и пальцы опускаются на клавиатуру ноутбука, на гладкие клавиши, разграниченные мизерным пространством. Тогда между нами тоже не было никакого пространства, а я смеялся вместе с Макаром. Больше даже не над тем, что происходит на экране, как над тем, как Макар реагирует и переигрывает, повторяя фразы за картонными персонажами. А я смотрю на него и на душе так весело, приятно. Задорно, прямо как в детстве. В воспоминаниях я улыбаюсь, чисто, искренне, но сейчас у меня только челюсть ноет и не достаёт воздуха. Так не достаёт, что вакуум внутри сдавливает.
