(Не) Забудь всё самое плохое

      Прошла неделя после переезда Алёшки, а я так и не нашёл себе с кем общаться, поэтому за партой сидел один, в столовке ел один, ждал урока один, но было у меня то, что скрашивало любое времяпрепровождение — квадратный альбом на пружине и пара простых карандашей.       Я сидел на корточках под дверью класса технологии и выводил трещины на камнях. В конце коридора слышались крики детей, их смех. Потом я увидел приближение, глянул, заметил Макара и продолжил рисовать. Он подошёл ко мне.       — Что делаешь? — весело спросил и присел рядом со мной, толкаясь плечом.       Я посмотрел на него. Раскосые синие глаза смотрели прямо в глаза, иногда опускаясь к альбому, улыбка была широкая и зубастая. Всё, что я на тот момент знал о Макаре, что он учился посредственно, любил играть в баскетбол на физкультуре и что ходил слух, будто он курил травку. Это был всего лишь слух, поэтому я предпочитал не заострять на нём внимание.       — Во-первых, — сказал я, выпрямляясь, — соблюдай дистанцию. Мы с тобой не приятели.       Он замер с улыбкой, а потом рассмеялся. Отодвинулся и перестал соприкасаться.       — Так нормально? Мне обычно говорят: «Съеби», а тут: «Соблюдай дистанцию». — Несмотря на сказанное, он был полностью доволен. Я кивнул. — Ну а во-вторых? — напомнил он.       — У тебя ведь есть глаза?       — Конечно, — удивился он.       — Тогда ты видишь, что я делаю.       Я рассчитывал, что это была моя последняя реплика, поэтому вернулся к рисованию, но я чувствовал, как Макар заглядывал и всматривался. Я намеренно глубоко вдохнул, чтобы он это увидел и услышал.       — Отодвинуться подальше? — ковырнул.       Я снова взглянул на него. Он не мешал, просто я не понимал, что он делал рядом со мной, а не со своими друзьями, среди которых постоянно крутился. Или это они крутились вокруг него, привлекая внимание. Постоянно: на перемене они громче всех гоготали, в столовой не раз начинали «войны», которые потом сами и убирали, на уроках было слышно перешёптывание сразу пятерых людей, и вот я не понимал, чего он привязался ко мне, если своя компания у него была.       — А меня можешь нарисовать? — спросил с интересом он.       — Могу. Но не хочу.       Засмеялся.       — Как честно! А за деньги?       Вот этот вопрос меня приободрил. Ни тогда, ни сейчас не было ситуации, когда я отказывался заработать деньги, но я абсолютно не знал, за сколько мог продать своё непутёвое творчество. Я знал, что оно не первоклассно, далеко от идеала, что мне расти и расти, но если даже за это я могу получать деньги, то это ведь совсем не плохо.       — Я бы подумал, — сказал я. — Но тебя бы я нарисовал в последнюю очередь. Потому что людей пока что сложно рисовать.       — Тогда что-то другое?       — Например?       — Не знаю… — Макар вздёрнул подбородок. — А покажи, что у тебя есть.       Я не хотел отдавать ему альбом, задумался над тем, что могло произойти, хотя Макар и его друзья устраивали всякую неразбериху, обычно они ничего не портили, кроме столовой еды, которую иногда даже не удавалось испортить, потому что она была испорчена до них.       Я протянул ему альбом. Он взял его аккуратно и начал листать. Листал долго, потому что всматривался, кивал, и от лица его не отлипала улыбка. Будто ему нравилось смотреть. Я вертел в руке карандаш.       — Вот это. — Он показал мне рисунок с черепом и розой.       Я не заметил, как цыкнул, а Макар с прищуром посмотрел на меня, и я засмеялся:       — Я просто подумал, что это… Такой, базовый выбор… Извини. — Я прикрылся рукой.       — Принято. Ну так что?       — Сто рублей.       Я протянул руку, ожидая, что Макар отдаст альбом, он положил его к себе на колени и полез в рюкзак. Достал кошелёк, а следом сотку. Вложил мне в руку и был таков. Сначала я был в недоумении, но потом взял ситуацию под контроль, расправляя купюру и ставя её под свет, рассматривая рисунки. Завершился спектакль тем, что деньги я убрал в карман, а рисунок вырвал из альбома и отдал Макару.       Он округлил глаза.       — Так просто? Ты уверен?       — Я могу таких ещё стопку нарисовать, а этот хотя бы будет у тебя, а не у меня в альбоме.       Макар усмехнулся и достал учебник, куда положил листок. Я не стал ему говорить, что это перерисовка картинки, а то цена бы упала в два раза.       — А ты чего здесь сидишь? — спросил он, разворачиваясь ко мне.       Я укусил губу и пожал плечами.       — У нас здесь урок.       — Не, чего ты один? Большая перемена же.       — Я уже поел… Поэтому где мне ещё быть?       — А один чего? — повторил он с чуть большим напором.       — Так… Алёшка уехал.       — А, Карамазов который? — Я кивнул. — Блин, — он зажмурился, — да, вы же вместе были.       — Ну и… — Я посмотрел перед собой в белую дверь. — Все уже на группы разбились. Не знаю, к кому подключиться. Да и… Не уверен, что смогу.       — Понятно, — мягко сказал он и протянул мне руку.       Я смотрел на неё как баран на новые ворота, а потом на Макара.       — Пожми, не бойся, — заговорщически зашептан он, что сам собой из меня вышел смешок, но руку я пожал.       А потом Макара нашли его друзья, и он ушёл к ним, махая мне на прощание.       Я думал, что это будет единственный наш разговор, что больше ничего ждать не стоит, поэтому я вылупился на него утром, когда он подошёл к моей парте и протянул руку. Что делать, я знал, поэтому повторил заученное движение. Он одарил меня зубастой улыбкой — он никогда по-другому не улыбался — и ушёл к своим. Те сразу стали спрашивать, чего такого Федька натворил, что Макар ему руку жмёт, а он отвечал:       — Большой-бо-ольшой секрет. — И потом его начинали безобидно задирать, и он в ответ тоже.       Да, их компания пусть и была большой, была гармоничной и вполне в себе всех сочетала. Саша был самым объективно привлекательным, высоким, с эмоциональным лицом, и он знал подход к девушкам. Денис был чаще всего молчалив, но он был сложен лучше всех, такой человек как танк в играх. Вадим был тем самым, кто умудрялся как-то получать одни пятёрки, хотя по его поведению и не скажешь: он всегда навеселе и не против поболтать на уроках. Илья был самым неприметным из пятёрки, но именно он умел сглаживать все ситуации, сводить конфликт к мирному принятию решений. И Макар — заводила и главный развлекалова. И самый отличный человек от всех в классе. Только он менял телефоны каждый год, лишь потому что появилась новая модель, только он рассказывал о заграничных странах, которые посетили наравне с ним лишь пара человек из нашего класса, только он устраивал вечеринки на своей квартире по выходным. Я был удивлён, почему его родители не против, ведь, как рассказывали, алкоголь там тоже был. Но это могло быть слухами, как и слова о травке. О таких вещах сильно не хотелось задумываться, ведь я был не в этой среде.       Но, как оказалось, Макар хотел меня куда-то втянуть.       На больших переменах, когда я оставался один и сидел или стоял под дверью кабинета, он подходил ко мне и тоже один. В первый раз я спросил:       — Почему ты один?       — Так я не один. — Он улыбался зубами и припадал к стенке рядом со мной. — С тобой вот.       Я выдыхал «а-а» и отводил взгляд.       — Что, я тебе так противен?       — Да не понимаю, почему ты здесь. У тебя же есть… Саша, Илья.       — Они курить уходят, — прозевал он и потянулся.       — Раньше же не курили? — Как мне было известно.       — А теперь закурили. А я не хочу стоять рядом, и чтобы мне потом родители говорили, почему от тебя табачкой несёт. — Он сморщил нос.       — Понятно.       — А чего не рисуешь?       — А мне постоянно рисовать? — Я оттянул угол рта. — Я не всегда этим занимаюсь.       — Вон оно что… Логично. Да. Если что-то нравится, этим не надо постоянно заниматься. — Я кивнул. — А ты бы хотел, чтобы рисование было делом твоей жизни?       — Не знаю. Рисованием сложно зарабатывать на жизнь. Тут, как бы ни хотелось признавать, люди правы, когда говорят, какой смысл этим заниматься, если денег это не принесёт.       Макар резко наклонился ко мне.       — «Какой смысл»?! Если тебе это нравится, разве это не смысл? Да, может, денег это дело не принесёт, но, например, душевное равновесие — вполне себе, а это многого стоит, как считаешь? — Он уверенно смотрел на меня.       — Ну… Да. — Я улыбнулся. — Родители не то чтобы такое говорят… Они поддерживают меня, говорят заниматься рисованием, оплачивают кружок, но я головой понимаю, что если и работать, то работать нужно слишком много… Наверное, проще… На обычную работу устроиться, а рисование оставить как хобби.       — Тебя это устроит? — серьёзно спросил Макар без желания склонить на какую-то сторону.       — Пока… Не знаю. — Я опустил голову и сглотнул. — Да и как сейчас это определить? — Вздохнул. — Не знаю, как-то сложно это.       — Тогда не решай это сейчас, — приободряюще сказал он. — Время определиться ещё есть.       — Это точно.       После разговора я понял, что улыбка не сходила даже тогда, когда Макар ушёл к своим.       Периодически мы общались наедине на большой перемене. Иногда Макар протягивал мне сотку и говорил, что хочет рисунок. Я давал ему выбрать. Ему нравились эмблемы, но, когда он увидел пейзаж в акварели, то спросил, будто бы в себя, глядя мне в глаза:       — Сколько?       Он спросил, потому что эта работа разительно отличалась от предыдущих. Такая же неидеальная, простая, но — цветная.       Я оттянул угол и сказал:       — Сколько хочешь. Могу… За бесплатно отдать. — И спрятал взгляд.       Мы общались столько, что уже было неловко брать с него деньги, но при этом я думал: «Он же богач! Я мог просить в разы больше!», но понимал стоимость своего искусства. Макар отдал мне альбом и полез в рюкзак за кошельком. Достал и нахмурился, а потом достал пятьсот рублей. Я думал, у меня челюсть отвиснет. Конечно, полтысячи — это небольшие деньги, совсем, но я никогда не мог так высоко себя оценить. Это уже были не сотки.       — Да ладно… — не смог собраться я, стыдливо опуская взгляд. И не понимал, почему я так поступаю.       А Макар взял мою руку и положил в ладонь деньги.       — Я бы дал больше, но, — он раскрыл кошелёк, показывая, что внутри пусто, — как-нибудь потом компенсируем.       Я усмехнулся и вырвал ему рисунок.       — Правда, не жалко мне отдавать? — спросил он, рассматривая скромный пейзаж реки, деревьев и камышей.       — Если тебе это нужнее, то нет. — А мне казалось, что нужнее.       Я нарисую и забуду. Пойду дальше делать что-то новое, что-то новое перерисовывать, что-то новое учиться рисовать.       — Кстати, хочешь ко мне? — задорно спросил он. Сверкая зубами.       — В гости? — удивился я.       — Да. Посмотрим кое-что. — Я надеялся, что не порно. — Знаю я одну комедию! Ты оборжёшься, я тебе обещаю! Это просто золото комедии! — Он сложил большой, указательный и средний пальцы вместе и вздёрнул подбородок, поднимая руку. — Только если ты раньше это не смотрел.       — Да навряд ли. Я обычно смотрю всякие туториалы по рисованию.       — То есть ты ходишь в художку и ещё дома занимаешься? — Макар сделал ударение на «дом», подчёркивая то, как его это удивило.       — Да. Хочу поскорее научиться рисовать то, что представляю у себя в голове.       — Так ты уже! — Он показал мне мой рисунок. — Или у тебя в голове не это?       — Не совсем… Сейчас ещё сложно перенести то, что находится в голове, на бумагу и при этом сохранить изначальную задумку.       — Не знал, — вздохнул Макар. — Ну, удачи тебе в этом.       — Спасибо.       — Так, а ко мне пойдёшь?       — Когда?       — Можно сегодня.       Я прикинул, а могу ли сегодня. Художки не было, да и уроков не то чтобы много задали… Но хотел ли я? Я уже был достаточно сильно знаком с Макаром, что мог прийти к нему? Раз он предлагал, то, наверное, считал, что уже достаточно… А я даже не предполагал этого. Думал, мы так и будем общаться раз в большую перемену, меняться утром рукопожатием, а в конце дня — прощаться. Я думал, на этом всё.       — Давай.       Оказалось, что до него надо было ехать на автобусе с двумя пересадками. Я думал, что он живёт рядом, а оказалось, что нет. Но я тогда ещё раз удивился тому, что, раз родители Макара богаты, почему он ходит не в специальную школу, где статус родителей имеет значение, а в нашу — общеобразовательную. Когда я спросил об этом, Макар сказал:       — Уже сам не помню, почему так захотел. Нравилось… Кататься на автобусах, и я думал, что это было бы как в американских фильмах… Вот и сказанул родителям. А потом я подружился с ребятами, и никуда переводиться мне не хотелось, — довольно улыбнулся он. — Мне нравится. Пусть и с утра такое себе ездить. — Он сморщил нос, а потом глянул на меня.       От остановки до него нужно было идти ещё десять минут, но перед тем, как мы дошли, он спросил:       — Хочешь пиццу? Или лучше суши-роллы?       — Да у меня не то чтобы было много денег…       — Я угощаю, — прошептал он и подтолкнул плечом.       — Это довольно… Вежливо. — Я не нашёл слова лучше.       — Просто если я вижу, что со мной общаются не из-за денег, то я не против привнести от себя что-то в отношения. Типа угощений.       — Да? Разве мы не начали с того, что ты купил у меня рисунок?       — Это другое! Это я сам захотел. Ну так что, — мы дошли до пиццерии, — пицца или роллы?       Мы взяли пепперони и барбекю, а в магазине около дома — колу.       Жил Макар в высотке, на первом этаже которой был настоящий холл, настоящий сверкающий холл с колоннами, на потолке которого висели огромные стеклянные люстры. Этот первый этаж был высотой в полтора, если не в два. Тогда-то я и осознал, что у родителей Макара реально есть деньги.       Жил он на тринадцатом этаже и, как я себе вообразил, в его квартире поместилось бы три моих. Я считал двери, а Макар сразу сказал, что комнат пять, и отвёл к себе. Его комната была большой и просторной. Отдельный уголок был отведёт для дивана с деревянным столиком и плазмой на стене, под которой стояли разные приставки. Кровать была в другом углу. Так же организовано рабочее место и отдельное для компьютера, а на стенах в рамках висели огромные винтажные плакаты «Звёздных воин». Моих комнат тут было две. Или три. Или две с половиной. И находясь там, я не знал, куда мне приткнуться.       Макар поставил коробки и колу на стол, а мне предложил присесть. Он сходил за стаканами, а я сидел по струнке и смотрел в стену. Увидев меня, Макар засмеялся.       — Расслабься! — Он упал на диван и включил телевизор. — Напрягаться надо в школе.       Это он был привыкший.       Я увидел, что он начал выбирать фильмы.       — И что за комедию ты предлагаешь посмотреть?       — А, «Сумерки».       Макар сказал это спокойно, но у меня возник вопрос. Я сощурил глаза и посмотрел на него.       — Разве это не романтика?.. Где девушка влюбилась в вампира?       — Да, этот фильм. — Макар нашёл его, а потом глянул на меня. — Ты смотрел?       — Нет.       — Тогда ты просто будешь ржать, я тебе отвечаю.       — Стоп! — Я вскинул голову и уже только от этого улыбался. — Я не понимаю.       — Этот фильм настолько плох, что с него только остаётся ржать. — Макар сел нормально и приблизился к моему уху: — Поверь мне.       Он всегда такие фразы предпочитал шептать на ухо, но меня они не пронимали.       — Даже романтика плоха?       — Ну я вот, например, я, никто-либо другой, учти это! Я считаю, что нельзя с бухты-барахты в кого-то так сильно встрескаться, что ты готов костями ради неё лечь. Это, похоже, больше на какую-то… Зависимость? Не знаю. Ладно, на влюблённость подростков. Но Эдварду больше ста лет! Он вампир со стажем, разве он… Не знаю, не должен лучше шевелить мозгами? — Макар всплеснул руками. — Я считаю, что любовь — это не такое чувство, которое может просто так появиться. — Он посмотрел на экран. — Над ним нужно работать. Его нужно растить. И растить должны обе стороны, проходя через разные… Конфликты? Что-то такое, что покажет им новые стороны себя, которое покажет, что они могут принять друг друга. Что они готовы работать друг над другом… Это всё сложно. Нельзя всё объяснить симпатией и влюблённостью.       — Для тебя любовь и влюблённость — это разные вещи? — Я всегда так думал.       — Конечно! Влюблённость — это когда крышу сносит по невидимым причинам. Вот понравилась и всё, пусть с руками и ногами берёт, а любовь… Это уже что-то более выверенное и спокойное.       — Но… — задумался я. — Разве не хочется иногда уйти с головой? В чувства? В человека?       Макар снова взглянул на меня.       — Не без этого, конечно. Но что, если ты уйдёшь слишком глубоко? Что тогда будет? Кто тебя вытащит?       Это были вопросы, над которыми я не задумывался, и я не хотел оспаривать аргументы Макара, потому что они были логичными и я был с ними согласен. Просто в этот момент я заметил то, чему раньше не отдавал внимание — мы с Макаром говорили о разных вещах, и мы о них рассуждали, каждый высказывал своё мнение и был принят. И, наверное, это было то, что позволило мне продолжить с ним общаться. Я улыбнулся и кивнул.       — Хорошо, — его тон с серьёзного быстро переметнулся на довольный, — я включаю?       — Давай.       И уже на демонстрации компании, принимающий участие в создании фильма, Макар начал уверенно декларировать:       — «Раньше я мало думала о смерти. Но, по-моему, отдать жизнь за любимого человека — не худшая смерть». — И вместо экрана я смотрел на него, а его лицо было непроницаемо спокойным. — Не представляю, сколько они снимали сцену с этим оленёнком, но глаза от неё знатно страдают!       И я решил отдаться просмотру, периодически слушая, как Макар цитирует персонажей. Он определённо смотрел фильм не второй и не третий раз. Но я был удивлён, что его так всё смешит: реакции, слова, поведение, актёрская игра, и меня больше захватывало это — как другой человек чему-то отдаётся.       — Е-е-е, золотая луковица! Прикинь, если бы все так двигали микроскопы? Или мы бы слышали, как все они говорят про фазы митоза? Я до сих пор не знаю, что это такое! — Он откидывал голову, а потом снова смотрел на телевизор. — «Радуешься дождю?» — переигрывал он Эдварда, а потом смеялся с движений Беллы. — Ты не думаешь, что это странно? — спрашивал он меня.       — Это… Неловко, — соглашался я.       И эта неловкость преследовала меня весь фильм, но, как я понял, именно она смешила Макара.       — Ты это знаешь! Ты это знаешь! — говорил Макар и хлопал меня по колену, когда Белла находилась в лесу, а Эдвард подходил к ней сзади. — «Скажи. Громко!..»       Макар посмотрел на меня, и я, улыбаясь без причины, сказал:       — Упырь.       А Макар:       — Кровосися!.. Нет, Федя! Кровосися! — расталкивал он меня, а я заходился в смехе.       Но самыми любимыми эпизодами для Макара были «Ты светишься» и «Я обследовал труп. Он умер?», и я больше смеялся от того, как смеётся Макар.       — Ты, наверное, единственный парень на Земле, который считает, что «Сумерки» — это комедия! — Я хохотал вместе с ним, позабыв о том, что когда-то сам сказал ему держать дистанцию, заваливаясь на спинку дивана и трогая Макара за плечо.       — Фе-едь, — говорил он, — это ты — единственный парень на Земле, который не пытался так думать о них!       Этот вечер был одним из лучших: не самый умный фильм, пицца, кола и компания человека, благодаря которому я забыл, в каком месте нахожусь. Пока шёл по коридору до двери, думал, что проще было бы дойти до Африки.       И время от времени я наведывался к Макару, и он всегда чем-то угощал, даже если я говорил, что не надо. Он отвечал: «Я же чувствую, что ты мне не врёшь! И ещё больше хочется сделать приятно». Я потом рассыпался в благодарности, полушутливо, полусерьёзно. Мы отлично проводили время, и иногда я даже забывал о том, что у Макара есть и другие друзья. Я видел, как они заинтересованно смотрели на меня, когда Макар жал мне руку, но подходить не подходили, и я тоже держался на расстоянии.       И был один раз, когда я думал, что эти приятельские отношения придётся разорвать. Я был у Макара на квартире, почти что привыкнув к её габаритам, и сидел на диване, а Макар возился позади.       — У меня тут кое-что есть, — говорил он на грани слышимости, чтобы дать мне понять, что это должно было быть сказано шёпотом. Я повернул к нему лицо. — Хочешь попробовать?       Макар поднят прозрачный пакет, в котором лежала мелкая, сухая, зеленоватая масса. По крайней мере, мне тогда так показалось, но… Это было единственное, что я понял. А ещё я вспомнил о том слухе, что Макар курил травку. Не знаю, какое у меня было лицо в тот момент, но я подорвался с дивана и поспешил к выходу, говоря:       — Я не хочу с этим связываться.       Макар нагнал меня и схватил за руку. Я мог продолжить идти, начать дёргаться, но я застыл на месте.       — Федь! — сказал Макар. — Я понял. Херню предложил. Забудем об этом. — Я не отвечал, зажимая губы зубами. — Федя… — Он чуть крепче схватился за моё запястье. — Слушай, я понял… Тебе такое не нравится. Давай сделаем вид, что этого не было, и я тебе ничего не предлагал?       Я не хотел думать о Макаре плохо и не хотел, чтобы он оказался впутан в нечто подобное.       — Федь, посмотри на меня. — Макар отпустил мою руку, и неуверенно я развернулся к нему, еле поднимая глаза и мигом опуская их. — Скажи честно, хоть раз — хотя бы один раз я дал тебе в себе усомниться? Хоть раз я вёл себя неадекватно или ненормально? Честно, как ты чувствуешь, как ты думаешь, было такое?       И я не мог ничего сказать против, потому что Макар всегда себя вёл адекватно и нормально. Я даже забыл об этом паршивом слухе, потому что я думал, что наркоманы — ненормальные. Но Макар был самым адекватным. Самым обычным. Он никак не выделялся и не давал думать о себе плохо.       — Давай ты уберёшь это… И всё. — Это то, на что меня хватило.       Мы вернулись в комнату, Макар показал, как убрал пакет с травкой в другой — чёрный пакет, и спрятал в нижнем шкафчике.       — Ничего не было. — Он провёл руками линию, и я закивал. — Я пойду принесу фанту. А ты садись.       Это было глупое недоразумение, которое, как я надеялся, больше никогда не всплывёт.