(Не) Забудь всё самое плохое

      — Солнце, привет. — Мама открывает дверь, а я рисую на лице улыбку.       Забываю, что нужно включить глаза, а когда пытаюсь сделать лёгкий прищур, отпускаю губы.       — Извини, что так неожиданно заявился, — говорю и передаю ей пакет с Наполеоном. — Просто… Очень нужно было поговорить.       — Я понимаю. — Она гладит меня по плечу. — Разувайся и пойдём на кухню. Кушать хочешь? Харчо есть.       — Нет, спасибо, я как раз поел.       Надо будет извиниться перед Макаром, что так резко бросил его, ещё и со своими вещами… Представляю, как он остался там на берегу… Нехорошо.       Я разуваюсь и, пока иду на кухню, печатаю извинение. Мама достаёт торт и раскладывает по тарелкам, заодно ставит чайник.       — Помочь? — спрашиваю, а мама вздрагивает.       — Нет, солнце. — Она достаёт кружки: мою с Angry birds и свою с кошкой. — Тебе чай?       — Да, спасибо.       Мама разливает кипяток, расставляет кружки и тарелки. Я не берусь сразу за ложку, а массирую пальцы под столом.       — Солнце, как ты? — Она тоже не принимается за Наполеон.       Я тру большие пальцы друг о друга, а потом смотрю маме в глаза. Беспокойные, трепещущие серые глаза.       — Я… Я хотел просто спросить. Я ведь… Убегал из дома, да?       Мама открывает рот, а брови приподнимаются, собирая на лбу горизонтальные морщины.       — В девятом классе, перед переводом? — уточняю, а мама сокрушённо опускает голову и поднимает плечи. — Извини, — спешу добавить и хватаюсь за её плечи — легонько, чтобы не сделать больно. — Я просто подумал об этом. Я тогда не захотел говорить…       Мама кивает.       — Мы так перепугались… — тонко тянет она и проводит рукой под глазами. — Два дня не было… Что это были за два дня… М-мы звонили тебе, писали, а от тебя ни слуху ни духу. Подумали, сделали что-то не то или ты в проблемы попал. Ночью пошли в полицию, а нам сказали подождать до следующего дня… Как мы могли ждать до следующего дня? — чуть прикрикивает мама. — Мы думали, что… Что всё. Ты же всегда писал, где ты был… Куда пойдёшь… А тут… И кому звонить не знали… Ничего не знали.       — Извини… — прошу я, крепче стискивая пальцы на рукавах её бледно-жёлтого махрового халата.       — Ничего. — Она снова проводит рукой под глазами и поднимает голову. Белки покраснели, кожа тоже. — Ты пришёл… Я так обрадовалась… Но так заволновалась. А ты говорить не хотел… Вот я и подумала, что трогать не стоит… Ты ещё ведь чистый был, ну… Точно не на улице шарахался… Подумала, что, наверное, у друга сидел… Может, в школе с кем-то поссорился, вот и ушёл… А потом ещё драка… Точно же что-то там случилось? — Мама говорит и утвердительно, и вопросительно, но смотрит на меня с ожиданием, и я киваю.       — Я… С другом поссорился. Очень сильно. И я пошёл… К другому, не хотел в школу ходить, чтобы не видеть его, а как пошёл… Вспылил.       Мама понимающе качает головой и снова её опускает. Я пододвигаю стул, и даю её голове уткнуться в мою грудь, сам обнимаю за спину.       Меня, правда, не было дома… Но где я был? Не у Макара. Не у него. А больше пойти мне было и не к кому. Алёшки же не было. Да и ни с кем я так не общался, чтобы напроситься в гости, но что тогда?.. Где тогда?.. «Чистый был». Это значит, что я точно был у кого-то дома? Выходит, и одежда была сухой… Да, наверное, она была сухой, раз я не думал о ней. Высохла. За два дня.       Только подумать, два дня, о которых я ничего — абсолютно ничего не помню и не помнил. И ладно бы я просто был дома и забыл об этом, так меня даже дома не было!..       Это всё неправильно. Не так, как должно быть. Не так, как всё это время было для меня. Что же тогда случилось?       — Извини, — пытаюсь успокоить маму, — что поступил так эгоистично. Не подумал, что вы будете переживать. Даже… Мысли не появилось.       — Ничего, солнце… — Мама гладит по плечу. — Все мы были там… В отрочестве, когда… Переживания такие сильные, что никак их не избежать. — Она распрямляется и с улыбкой смотрит на меня. — Я просто рада, что ты вернулся и что всё с тобой было хорошо.       Я внутренне содрогаюсь, когда она поднимает руку, и успокаиваюсь, когда понимаю, это — её рука, ни чья-либо больше. Мама касается моей щеки.       — Ещё раз извини, — повторяю. — Я просто… В голову ударило, и я подумал, что это… Было ужасно. Ещё и молчал столько времени.       Мама кивает.       Теперь бы мне самому понять, что же мне тогда в голову ударило.       Мама расслабляется и берёт ложку. Отрезает рассыпчатый кусок и с удовольствием ест. Я присоединяюсь к ней.       — Алиса — такая замечательная девушка, — между делом говорит она. — Мы переписываемся, она котят мне отправляет.       — Правда? — натягиваю порядочную улыбку. — Здорово. Уже решила, какого возьмёшь?       — Белого с серыми пятнышками… Такой чудесный. Они все чудесные! Но этот такой… Вот прямо такой…       — Понимаю. — Ещё один кусок торта, ещё один и ещё последний. — Я рад, что вы решились.       — Солнце! — Мама смеётся. — Пора бы уже идти дальше, и ещё о ком-нибудь позаботиться, раз сын всё хочет быть более и более самостоятельным.       Я растягиваю улыбку и закрываю глаза.       — Мне тоже надо на ноги самому становится.       Мама с пониманием смотрит на меня, а в её глазах тоска и подкрадывающаяся старость. Чем старше я становлюсь, тем ощутимее их года для меня, тем хочется чуть больше проводить времени с ними, тем больше хочется дать им то, что они дали мне, а я пришёл и поворошил прошлое, с которым и сам не знаю, что делать.       — Кстати, — приободряясь, начинает мама, — я тут Алисе рассказала, что вяжу, так она попросила фотографии и спросила, за сколько можно приобрести платье! Представляешь?       Я моргаю пару раз, а потом наклоняюсь к ней:       — Ты же сказала ей за сколько?       — Солнце, как я могу? — неуверенно отступает она. — Я сказала, что могла бы показать ей свою работу… На перчатках, варежках или носках. А она снова спросила про стоимость. — Я активно киваю, растягивая губы, чтобы мама не подумала, что мне это всё безразлично. Нет. Не так. Чтобы не поняла, что я всеми силами стараюсь не думать о том, что сейчас стоит позади меня. — Она была такой упорной! Я залезла в интернет, посмотрела, сколько люди берут — а могут взять такие деньги! Ты себе не представляешь…       — Представляю, — смеюсь я. — Не стыдно брать за опыт.       — Иногда… — Она склоняет голову как голубка. — Не очень верю в их опыт.       — Самоуверенность — тоже способ продвижения.       — Я ничего об этом не знаю…       — Так что? Вы договорились? Она сделала заказ?       — Да, сделала. Два пары носков, ей и её парню.       — А потом, конечно же, платье! На осень как раз.       — Солнце. — Она гладит меня по ноге. — Ты слишком веришь в меня.       — Так тебе даже придумывать ничего не надо! Можно связать то, что вязала тёте Кате. Я уверен, ей понравится!       Мама смеётся от смущения.       — Спасибо, — и тепло благодарит.       На этом мне хочется закончить, вернуться домой и начать сходить с ума от того, куда ушло два дня моей жизни, но я остаюсь на стуле и улыбаюсь маме. Нужно немного дольше посидеть, поговорить с ней, а потом идти… Ещё на автобусе ехать… А потом можно будет разораться. Это единственное, что я себе представляю. Это всё, что сейчас крутится в моей голове — протяжный долгий крик, полный беспомощности и страха. Страха перед тем, что я делал.       Через полчаса ссылаюсь на художественные дела, а мама говорит, что, похоже, меня задержала. Ничего подобного. Лучше бы я остался здесь на всю ночь, но… Я не могу остаться таким перед ними. Обнимаю маму и прошу передать привет папе, а потом несусь на остановку.       Домой залетаю и захлопываю дверь, кидая рюкзак на пороге. Иду в комнату и падаю на кровать, подминаю под голову подушку и бьюсь о неё.       Как? Ну как это возможно?! Я же всё помнил! Всё — буквально всё, каждую деталь этого проклятого дня, а теперь оказывается, что я не помню, мать его, целых два дня, которые неизвестно где и с кем шарахался! Что я делал? С кем был? У кого ночевал? Что ел? Что я делал? Просто… Что?.. Как это возможно? Такого не бывает.       Я бью кулаком по матрасу, а потом чуть ли не пищу, сжимая до боли глаза.       Нет. Нет-нет-нет. Не может быть! Не может, но… Макар говорил об этом, мама это подтвердила и папа бы это подтвердил, если бы был дома, но… Один я ничего не помню…       Я поднимаю глаза и чувствую, как становится совсем дурно и душно. Начинаю дышать через рот, учащённо. Слишком быстро, воздуха начинает вообще не хватать. Я задыхаюсь и делаю глубокие вдохи, которые перебиваются мелкими. У меня кружится голова. Я заваливаюсь обратно на подушку. Дыхание нормализуется и снова сбивается.       Что же делать? Что же?.. Куда? Кому?..       Ничего не понимаю, и это самое паршивое. Я выдыхаю через рот и переворачиваюсь на спину, прижимая руки к лицу и стягивая кожу.       Телефон упирается в бок и я беру его. Совсем без мыслей набираю номер, а потом думаю, зачем вообще звоню? Это мои проблемы… Теперь это мои проблемы.       — Федь! — радостно говорит Макар. — Федь, блин, — его голос совсем не похож на тот, которым он обычно говорит, — что такое?       И правда, что такое?       — Ты так убежал! Я офигел!       — Извини. — Я хлопаю себя по лицу. — Просто… Мама сказала… Сказала, что меня не было, — и я осознаю, каким жалостливым голосом я это выдавливаю, — и что… Никто не знает, где я был. И я тоже не знаю!.. А если что-то случилось?.. Что делать? Я…       — Федь! Ты сейчас дома?       — Да какая?..       — Я приеду! Сиди дома!       — Макар!.. — Я не успеваю до него дозваться, как он скидывает трубку.       Я смотрю на экран и ничего не понимаю.       И чёрт с этим Макаром! Мне самому разбираться надо, но… Что мне тут разбирать? Что делать? Я не знаю… Да и кто знает? Никто не знает! Никто не скажет: «Да, кстати, я тоже абсолютно не помню пару дней из своей жизни, хотя все четыре года был уверен в обратном»!       — А-а! — Это уже от бессилия.       Я снова переворачиваюсь на живот и утыкаюсь в подушку. Хочется просто орать.       Вскакиваю я от упорного стука в дверь и крика «Федя!». Быстро же он…       Подхожу и только открываю, как Макар набрасывается на меня, стискивая в объятиях. Я аж весь цепенею от… От этого.       — Федь, всё хорошо, — говорит он и гладит меня по спине.       — Макар, — я хлопаю его по плечу и не без отторжения говорю, — это слишком.       Он, слава богу, понимает и отпускает.       — Извини! Я просто!.. Просто подумал, что тебе надо помочь и!.. — Он хватается за голову и быстро озирается по сторонам.       Чёрт, как я раньше не подумал, услышав его голос в телефоне? Злоба мелким всплеском вырывается наружу:       — Ты угашен?       Макар открывает рот и хлопает глазами. Потом разворачивается и закрывает за собой дверь.       — Ты — идиот? — не выдерживаю я. — Какого чёрта?!       — Извини! — Макар тоже повышает голос. — Я просто… Просто перенервничал, захотел расслабиться, а потом ты звонишь… Я не хотел тебя бросать!       — Мог просто со мной по телефону поговорить, ехать через весь город было необязательно! — Я выдыхаю и не знаю, куда себя деть.       Скрещиваю руки и хмурю брови.       — Ну извини, Федь. — Макар тянет руки, а я делаю шаг от него. — Извини… Я понял, что это из-за того, что я сказал. Молчать, блядь, надо было. Промолчал бы и всё осталось как раньше… Извини.       Я стараюсь выровнять дыхание, но никак не получается.       — Что поделать… — говорю я. — Назад не отмотаешь…       — Мне уйти?       — Куда ты ещё собрался? — Я смотрю на него. — Чтобы тебя поймали?       — Да не поймают… Я такси вызову.       Я замираю.       — Ты и сюда на такси приехал?       — Ну да… — Он опускает голову. — Я хотел поскорее приехать.       Что с ним делать?       — Пока не протрезвеешь, точно никуда не пойдёшь. — Я зачёсываю пальцами волосы.       — Извини, — выдыхает Макар. И я понимаю, что мы только и делаем, что дышим…       Да уж, без этого бы уже давно откинулись.       Я зову его на кухню и ставлю чайник. Макар предлагает сходить за сладким, начинает перечислять торты, я хочу пнуть ножку его стула, чтобы замолчал. Ещё он куда-то идти собирается! Мой взгляд в этом намного значительнее слов и Макар пытается утихнуть. На месте не сидит, ёрзает, смотрит по сторонам, а потом начинает дёргать ногами и всем телом.       — Успокойся, — прошу его.       — Извини. — Он чешет нос. — Просто… Ладно. Ничего.       Ещё хочет. Надеюсь, что он с собой ничего не взял — настолько сильно спешил.       — Ты сильно, да, переживаешь теперь? — спрашивает Макар, а я достаю печенье из упаковки.       — Да, — почти зло выдаю я. Потом спрашиваю себя, чего я вообще злюсь на Макара? А потом вспоминаю — он угашен! — Просто я думаю, — ломаю печенье пополам, — если меня два дня не было, где я был? Что делал? Вдруг… Вдруг я сделал какую-то херню? Вдруг что-то случилось? Вдруг… Не знаю, — я взмахиваюсь руками, — я напился или, как ты, угасился, что ничего не помню? Как вообще можно такое забыть?       — Федь, — почти спокойно говорит Макар, — слушай, а может, вообще ничего не произошло? Может, ты просто гулял и всё? — Я смотрю на него широкими глазами. — Нет же доказательств, что что-то произошло, верно? Ты просто… Очень шокирован и думаешь, раз не помню, то!.. То всё, беда! Но не факт же! Это всё из-за чувств!       Говорить ли ему о том, что тогда мама сказала обо мне? Что я был чистым? А человек, который слонялся два дня без дела, в дождь, разве может быть чистым? Ладно, хотя бы сухим? Я не верю в это.       — Не знаю, — говорю я и сую печенье в рот, а потом закрываю глаза. — Я устал и… Я просто хочу перестать об этом думать.       Макар не отвечает, но и не говорит ничего против. Мы так и сидим на кухне, пока солнце уходит всё ближе к горизонту. Макар всё не знает, куда себя деть, а я смотрю в окно, но он не уходит.       — Я могу остаться у тебя? — спрашивает вполне спокойно.       — Зачем? — Я серьёзно смотрю на него.       — Я беспокоюсь о тебе. И может… Ты захочешь мне выговориться… Или что-то в таком духе.       Вот это смелое предположение.       — Я хочу помочь тебе, потому что я виноват в том, что это всплыло наружу. Я не думал, что…       — Я тоже не думал, — успеваю прервать его до того, как он закончит. — Я просто не понимаю, как это возможно. У меня всё по-другому было в голове. А теперь, оказывается, всё вообще вот так!       — Может, это… От стресса?       — В смысле?       — Тогда ведь… — Он не выдерживает зрительный контакт. — Я себя так повёл, а тебе было очень неприятно. Стресс накопился, а потом ударил по памяти.       — Тогда почему я не забыл то, из-за чего у меня стресс случился? — Я понимаю, что сам сейчас безосновательно повышаю голос, но Макара это не трогает.       — Этого я не знаю… Бывает так, что забываешь не совсем то, что хотел.       Да уж, если бы я забыл то, что сделал Макар, — это было бы в сто раз лучше! А мне теперь сидеть и гадать, что произошло в этот злосчастный день. И после него.       Я снова пихаю в рот печенье, а чистой рукой зарываюсь в волосы, ледяными пальцами касаясь кожи головы.       Загадка, которой мне только и не хватало!       — Извини, — повторяет Макар, чёрт его знает какой раз. — Надо было промолчать…       — Промолчал бы сейчас, сказал бы потом, очевидно, — строго говорю я. — Да и… Ты же думал, что я в курсе, так что… Какая вина тут лежит на тебе? Это я… Не знаю, что натворил.       — Извини. Скажи, что сделать, — Макар пытается протянуть ко мне руки, но я показательно прячу свои под стол, и он опускает взгляд, — я помогу тебе всем, чем смогу. Что в моих силах, правда! Всё-таки я… Имею к этому прямое отношение, ведь это произошло из-за меня.       А вот этого отрицать не буду. Макар был ключом, что запустил этот процесс. Это однозначно так. Но я ведь мог так и не среагировать. Мог, но среагировал, потому что, видимо, так было удобнее, чтобы я совсем не сошёл с ума, после того что произошло. Но ведь потом, когда я оказался на остановке, я всё отлично помнил и переживал. Каким боком пропажа этих двух дней мне помогла? Зачем она на самом деле была нужна? Что-то не сходится. Совсем. Не понимаю.       Чешу кожу головы, вздрагивая от собственных холодных прикосновений.       — Федь… — зовёт Макар, и я смотрю в его расширенные зрачки. — Так я… Могу остаться?       — У меня спать негде. Даже кровать одноместная. Только если на боку.       — Ты не против?       Я жму плечами и отпиваю чай.       Не хочется его совсем в таком состоянии отпускать, хотя до ночи точно будет в порядке, но он… Уже и на такси потратился. Тысячи полторы, наверное, вышло, а приехал же. Из-за меня. Чтобы успокоить.       Объятие определённо было лишним, но вот это его желание… Мило, что сказать. Да и я сам обратился к нему за помощью, и он лишь захотел оказаться рядом. Раньше мы себе такого позволить не могли. Возможно, поэтому Макар себя так ведёт, восполняет.       — Оставайся. Только… Веди себя разумно.       Макар активно кивает и улыбается. Зубами. Как раньше… Даже выглядит так же, несмотря на то что будто бы состарился. Не повзрослел, а именно состарился. Столько складок под глазами, синяки яркие, а морщины от улыбки такие чёткие, будто их пробурили.       Ближе ко сну Макар идёт в душ, а я одалживаю ему свою футболку. Я говорю, что у стенки спать не хочу, и Макар спокойно отвечает, что ляжет у неё.       Свет потушен, мы лежим спинами друг к другу. В какой-то момент соприкасаемся, и прежде, чем я сдвинусь на край, Макар прижимается ближе к стене. Лежим на краях одной подушки под одним одеялом.       Сон не идёт. Я даже не закрываю глаза, которые видят прошлое — автобусную остановку, залитую золотым вечерним солнцем. Это реальность. Это то, что я помню. Это то, где я оказался после того, как пропал, и эту реальность я меньше всего хочу принимать.       Макар говорил, что могло ничего не случиться, что я мог просто где-то бродить, без какого-либо криминала со стороны, но я слишком хорошо понимаю, что так не может быть. Что не может подросток, у которого с собой был лишь телефон где-то бродить… Ну не может…       Я вздыхаю.       — Не спишь? — спрашивает Макар.       — Не-а.       — Я могу… Сделать у тебя заказ?       Сначала я даже не понимаю, о каком заказе идёт речь, а потом — чёрт его дери — доходит.       — Что хочешь?       — Картину… Как с морем.       — На холсте?       — Да.       — Хорошо, я тебе пришлю прайс с прочими мелочами.       — Спасибо.       — А что… Что ты хочешь, чтобы я нарисовал?       — Это будет абстрактная вещь. Ты можешь отказаться, я пойму.       — Давай узнаем, откажусь ли я.       — Это… Я хочу, чтобы ты нарисовал… Э, как… Как ты видишь… Нашу дружбу. В прошлом. Чем она была для тебя… Это слишком, да? — Макар копошиться и немного стягивает одеяло. — Такая придурь…       — Интересно, — отвечаю я и закрываю глаза. — Я попробую. Сделаю эскиз и отправлю тебе. Скажу, сколько будет стоить. Если захочешь, сможешь выбрать цвета.       — Я это… Тебе доверить хочу.       — Хорошо. — Я плотнее прижимаюсь щекой к подушке. — Что-то ещё?       — Нет. Спасибо.       — Пожалуйста.       Наша дружба. Какой она была? С гелиевыми шариками с вечеринки в его квартире, с серебристым конфетти, огромной плазмой и приставкой, моими рисунками и его камерой, которая ничего не упускала, фотографии… Которые я удалил.       Я снова открываю глаза и в лёгких сумерках, наступивших на час, разглядываю шкаф, пластмассовые ящики.       Ещё было тепло и веселье жёлтого и зелёного цветов. Было лето, когда на улице лежал снег. А ещё был красный гнев, который испепелил нити наших связей.       Сложно думать о нашей дружбе и не вспоминать того, чем она закончилась. Надо будет ему рассказать, но мне кажется, ему это может не понравится, потому что… Он очень сильно хочет загладить свою вину.