Дом терпимости

Сухо заходит в комнату осторожно. На нём всё ещё был запрет на посещение кухни, и чайный набор до сих пор стоял в гостиной, но Хаджин провёл на кухне половину дня, весь вечер и уже часть ночи, и Сухо волнуется. Волнуется так, словно в прошлый раз, когда он выпустил Хаджина из своего поля зрения, тот пропал к чертям собачьим из долбанного мира. И Сухо ходил полгода как сумасшедший, пока Ёнха не притащила этого идиота с собой на встречу. Сухо, конечно, признаёт, что его истерика была некрасивой, вплоть до рыданий в плечо Хаджину. Но. Шесть. Сраных. Месяцев. Сумасшествия. Так что истерика была некрасивой, да, но совершенно адекватной реакцией. Сухо так и не извинился и не собирался этого делать в ближайшее никогда. Сухо сказал «словно»? Забудьте это слово, потому что именно это и произошло в прошлый раз. Итак, на кухню сначала просовывается рука, изображающая из себя локатор, потому что руку проще всего вылечить в случае чего (а ещё это безопаснее, чем если бы Хаджину пришлось лечить его ногу, и у Сухо опять из-за этого встал). Когда ничего не происходит, Сухо засовывает в комнату голову и с возрастающей паникой оглядывает пустое пространство. Взгляд натыкается на открытую дверь балкона, и внутри становится не то чтобы легче, но не так страшно. Хаджин больше не обладает сверхчеловеческими характеристиками, которые были у него до Баала. Хаджин больше не соответствует силе Сухо, но наравне этим он нечто большее. Сухо иногда видит, как у Хаджина одновременно со вдохом расползаются синие трещины по шее. Это немного жутко, особенно из-за того, что Хаджин в такие моменты впадает в транс, но это позволяет Сухо спокойно выдохнуть, потому что в трансе Хаджин точно не сможет умереть, даже если упадёт с пятидесятого этажа. Мечник подходит к стрелку тихо, но не надеется, что его не заметили. У Хаджина всегда было повышенное осознание окружающего пространства. — Не корми мою паранойю, Хаджин, я умоляю тебя. — Сухо утыкается лбом в затылок Хаджина, который молча курит, склонившись над бездной города. — Не прощу тебя, если ты пропадёшь ещё раз. — Что, прикуёшь к себе наручниками? — Хаджин говорит излишне саркастически, и Сухо слышит в его тоне насмешку. Жаль только, что Сухо не до шуток. — Если потребуется, — Сухо трётся носом и прижимается губами к линии волос. Его голос приглушён. — Они будут розовыми и меховыми, чтобы ты не повредил себе запястья. Но такими крепкими, что ты не сможешь их сломать. Хаджин роняет сухой смешок. — Сукин ты сын, Сухо. И шутки у тебя тоже сучьи. Сухо знает, что Хаджин ему не верит. Хаджин ему вообще редко верит после Баала. Чёртов его комплекс вины размером с чёртов Эверест. Хаджин испытывает его, проверяет границы выдержки, чтобы Сухо бросил его сам, сам ушёл и никогда не возвращался. Хаджин плачет по ночам, когда думает, что Сухо его не слышит. Кожа под губами холодная. У Сухо так и чешутся зубы укусить, пометить, присвоить этого страдающего божественного идиота. — Пожалуйста, зайди внутрь, — Сухо сжимает руки крепче, тянет Хаджина ближе на себя, — ты холодный, я беспокоюсь. Хаджин невесело усмехается: — Я мертвец, Сухо, я и должен быть холодным. Хватка Сухо теперь наверняка причиняет боль, а его тело нагревается от бурления собственной маны. Хаджин морщится: ему неприятно тепло. Ему нравится мёрзнуть, как бы это ни не нравилось Сухо. Хаджин не собирается подстраиваться под мир, ради которого он вырезал из себя душу. Хаджин пожертвовал своим спокойным существованием ради этого мира. Существованием, за которое он боролся годы. Хаджин посмотрел Соавтору в глаза и вернулся, стерев себя, чтобы все продолжили жить. И в этом и заключалась проблема. Хаджин стёр себя без надежды на восстановление. Перенёс файл на флешку, отформатировал корзину и нажал «Да» на безвозвратном удалении с переносного носителя. Но, кажется, Сухо забыли дать памятку о невозможности восстановления потерянных данных. Возможно, в те десять лет «до», Хаджин бы и обрадовался, что настолько много значит для своего главного героя. Возможно. У Хаджина всегда были противоречивые чувства к Сухо и его идеальности. Весь этот мир — одна большая симуляция, и у Хаджина проблемы. В основном из-за Сухо и всех остальных, кто решил его вспомнить. Потому что они этим решением и создали всю эту проблему. Симуляция требует места для развития, требует памяти. Очевидно, создатель мира занимал слишком много места, чтобы его не удалять хотя бы частично. Хотелось бы полностью, но Хаджин ещё не нашёл способа сделать это, не позволив миру вокруг развалиться от ярости Сухо. В какой-то момент из-за этого только Сухо будет помнить о нём. Снова. — Пожалуйста, Хаджин. — Сухо забирается горячими ладонями под свободную футболку Хаджина, оставляя мурашками на холодной коже следы своих прикосновений. Его губы отрываются от шеи и переключаются на ухо. — Я не могу спокойно спать без тебя рядом. Сухо прижимается ближе, и Хаджин поясницей чувствует подтекст слов Сухо. Хаджин со вздохом делает последнюю затяжку и тушит сигарету в пепельнице, откидываясь на Сухо. Гребанный манипулятор, а не идеальный главный герой. Секс это сложно. Для Хаджина так было всегда, но после Баала стало сложнее. Хаджин пожертвовал своей душой (не всей, но достаточной её частью), своей способностью чувствовать большинство эмоций (как будто того, что Соавтор забрал в самом начале, было недостаточно). Хаджин оставил Эвандель с Рейчел, потому что у него осталось недостаточно любви даже на неё. Теперь, если подумать, тот факт, что частью эмоциональной жертвы Хаджина стало его и так небольшое либидо, звучит очень смешно. Однако, как обнаружили они вместе с Сухо, Хаджин не может отказать своему герою в большинстве случаев (и со временем это перерастает в полную невозможность отказа), чем Сухо беззастенчиво пользуется. Хаджин должен ненавидеть тот факт, что его так просто сломить, так просто заставить игнорировать навязчивость Сухо, но он не может заставить себя ненавидеть это с достаточной силой, чтобы ему стало не всё равно. Сухо делает шаг назад, побуждая Хаджина развернуться в его объятиях, и наклоняется, чтобы поцеловать своего бога совершенно не святым поцелуем. Хаджин отвечает из чистого интереса, потому что поцелуи с Сухо всегда интересные. От этих поцелуев Хаджин начинает чувствовать. От поцелуев Сухо щекотно в животе и в голове. Каждый поцелуй Сухо это преклонение колен Святого перед своим Создателем. Каждый поцелуй — стремление Сухо поглотить своего бога, чтобы никто больше не посмел ему приказывать в каком-либо смысле, потому что Хаджин один остался на недостижимой верхушке мира. Хаджин остался там душой, но его тело в руках Сухо, и Сухо приходится умерить свой аппетит на какое-то время. У Хаджина от противоречий Сухо кружится голова. Греховность их поцелуев не стоит и пяти серебряных монет, но на губах горько, словно Хаджин целует змия-искусителя. Вокруг начинается дождь, но Хаджин горит. Прикосновения Сухо горят на его коже гораздо дольше, чем должны. Хаджин отстраняется от Сухо, перегибаясь спиной через перила балкона. Его потеря человечности полезна в этой ситуации, потому что можно висеть вниз головой над огнями Сеула и не бояться умереть. Руки Сухо на бёдрах сжимаются так сильно, что Хаджин уверен, что там остануться синяки вместе с ожогами. Не то чтобы они задержатся там надолго. Хаджин не тратит силы на закрытие глаз.

***

У Хаджина смешанные чувства от злости Сухо. Хаджин злится в ответ, но в душе возникает тяжесть, потому что Хаджин не хочет ругаться с Сухо, потому что Хаджин любит свои творения и Сухо особенно. Хаджину больно в груди, но он не может не думать, что ярость Сухо прекрасна в своей безобразности. Сухо смотрит на Хаджина и хочет забрать всю его боль. Сухо злится на Хаджина, мир, себя за то, что Хаджин сгибается под тяжестью того, что ему приходится делать, — чем приходится жертвовать, — чтобы все просто были живы, но при этом этот чёртов страдающий бог не позволяет помочь себе, словно Сухо недостаточно силён для этой роли. («Посмотри на меня, увидь меня!» Сухо бьёт по прозрачной стене, отделяющей его от Хаджина. «Позволь мне помочь!») Сухо зол настолько, что хочет ударить Хаджина, хочет прижать его к стене, загрызть его. Его ярость звериная, сильнее, чем тогда, когда он убил Короля Приху. Сухо хочет поглотить Хаджина, чтобы его автор был в безопасности. Сухо страшно, что Хаджин в один день может просто исчезнуть из памяти этого и мира. Снова. Но в этот раз Сухо тоже не сможет его запомнить и найти. Сухо поддаётся своей ярости и своему страху, хоть и смягчается от бездонной грусти в чужих глазах. Сухо не бьёт Хаджина, но прижимает к стене и кусает поверх пульса. Зубы сжимаются, пока язык не окутывается железным привкусом. Кровь успокаивает Сухо и его внутреннего зверя, но Хаджин молчит, и это поднимает новую волну злости, потому что Хаджин чёртов мученик, который думает, что заслуживает всей боли, которую получает от мира. Хаджин дрожит, но ему не страшно, потому что он уже выбрал Сухо и его жизнь вместо своей. Хаджин осознавал это давно, но не позволял себе думать об этом, пока не встретил Соавтора и не стёр себя из этого мира. Его старая жизнь всё ещё занимала много места в его памяти, но Хаджин забыл достаточно, чтобы любовь к собственному роману и его героям оказалась сильнее. Хаджин был готов жить в этом чёртовом мире, даже если его собственная дочь забудет про него. Но Хаджин не был готов к тому, что его Сухо окажется сильнее, что воля чёртового Соавтора не сможет заставить Сухо забыть. И даже если бы Хаджин был уверен, что Сухо не сможет его забыть, он бы надеялся, что его Святой окажется достаточно рассудительным, чтобы не отправляться в погоню за призраком, про который никто не знает и у которого нет никакого следа в этом мире. («Спасите меня,» Хаджин шепчет это, закрыв уши руками и роняя слёзы в пустоту. «Спасите меня, я не хочу продолжать.») Хаджин не понимает Сухо, не понимает его ярости, но он принимает их всем своим существом, не отвергая ни единого последствия. — Ты грёбанный идиот, — шепчет Сухо, отпуская шею. — Мудак с кучей комплексов. Хаджин поджимает губы, чтобы не оскалиться в ответ, потому что сейчас нужно успокоить Сухо, а не злить его ещё больше. — Сухо-а… — Молчать! — приказывая, Сухо поднимает голову и смотрит прямо в глаза Хаджина, позволяя увидеть свои слёзы. — Закрой свой грёбанный рот и дай мне хотя бы раз сказать тебе всё прямо в лицо! Хаджин смотрит на Сухо и его отчаяние и обмякает. Доверяет Сухо всем своим существом. — Спасибо. Хотя ты всё равно мудак. — Сухо роняет голову вниз, утыкаясь лбом в плечо Хаджина. — Но не потому, что ты оказался Автором, который решил написать этот мир, а потому, что решил, что мне будет на тебя плевать. Самая тупая мысль, которая только могла прийти тебе в голову. Жертвуешь собой ради нас, помогаешь стать сильнее, защищаешь нас, но не позволяешь нам — мне — сделать того же в ответ. Чёртов лицемер. Хаджин молчит, но Сухо уже не чувствует в воздухе того мученичества, которое было раньше. — Ты мудак, Хаджин, но это не может оттолкнуть от тебя людей, потому что ты настолько добрый и тупой мудак, что тебя хочется где-нибудь запереть, чтобы ты не причинил себе ещё большего вреда. — Ладонь Сухо сползает с чужого плеча, чтобы обхватить тонкое запястье. — Я бы так и сделал, но не могу заставить себя предать тебя, даже если это означает постоянный страх, что ты пропадёшь. Снова. Хаджин поднимает свободную руку на макушку Сухо и мягко треплет шелковистые волосы. — Прости, — Хаджин шепчет это так тихо, что даже чувствительный слух Сухо еле улавливает это. — Прости меня мой маленький Святой. Холодные губы прижимаются где-то между затылком и ухом, и Сухо прорывает. Слёзы начинают вытекать из его глаз, и Сухо не может и не хочет это контролировать. Хаджин не говорит ничего вслух, но не убирает свои губы и лишь прижимает Сухо рукой к себе ближе. Сухо кричит, не заботясь о том, что в отеле тонкие стены, и с криком уходит вся тяжесть. С тяжестью уходят и силы, заставляя героя использовать своего создателя в качестве опоры. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу, — Сухо шепчет сердито, но сжимает запястье Хаджина крепче, создавая противоречие. — Я так радовался твоему присутствию рядом со мной, так хотел удивить тебя хоть раз, а ты ПРОСТО ВЗЯЛ И ИСЧЕЗ!!! Ни слова, ни записи о тебе нигде не осталось. Хаджин сглатывает, прежде чем прошептать: — Я не хотел. Прости. Весь мир Сухо запирает от этих слов, его тело напрягается, заставляя Хаджина напрячься в ответ. — Тогда почему, если ты не хотел? Хаджин отчаянно хочет сказать, но не может. Это, на самом деле, чертовски предсказуемо. — Это всегда казалось мне странным: так много мелочей вокруг меня напоминали о тебе, что я вспомнил тебя в первый месяц. Но теперь это имеет смысл. — Сухо отпускает захват, чтобы обнять Хаджина за талию. — И, конечно же, ты всё равно не назовёшь мне причин. — Ты бы умер. До Хаджина не сразу доходит, что говорит он, но очередное сжатие рук Сухо на его теле будто прорывает плотину, о которой Хаджин никогда не знал. — Ёнха. Наюн. Джонхак. Ёнчон. Енхан. Хосак. Джейн. Рейчел. Сон-А. Бёль. Друн. Эвандель. — На имени своей дочери Хаджин начинает плакать. — Все. Весь этот мир должен был взорваться. И я всё равно остался бы в дураках. — Почему? Хаджин хочет взорваться, накричать на Сухо, но в голосе мечника лишь искреннее желание понять. И Хаджин достаточно вымотан, чтобы в этот раз сказать правду. — Я должен был забыть о последних десяти годах своей жизни, жизни здесь, вернуться домой и притвориться, что я всё тот же Хаджин, которого знает моя семья, потому что для них прошло только три дня; и, в качестве платы за мой эгоизм, вы, без моей души здесь, должны были умереть. Превратиться в потухший Нидавеллир. — Что ты выбрал? — Сухо не идиот, он понимает, что Хаджин сделал что-то другое, раз они не превратились в потухшее малое солнце Акатрины. — Вы должны были забыть меня. Я… Меня стёрли из мира. Вся моя жизнь теперь только в моей голове. — Хаджин вздрагивает. — У меня забрали всё, что я заработал, все навыки и характеристики. — Хаджин роняет смешок. — У меня забрали имя, маленький святой Эрен. Они оба делают вид, что Сухо не вздрагивает. — Ты выбрал нас, — Сухо говорит это твёрдо, уверенно, отстраняясь на расстояние вытянутой руки, чтобы взглянуть Хаджину прямо в глаза. — Ты… Чёрт, ты просто тупица! Гнев вспыхивает за секунду, и Сухо бьёт стену рядом с Хаджином, оставляя в ней вмятину. Второй рукой он притягивает своего автора за ворот рубашки настолько близко, что они почти соприкасаются носами. — Я не хочу жить за счёт твоей жертвы, понял? — Сухо легонько встряхивает Хаджина. — В следующий раз ты выберешь себя, а не нас, понял? Пообещай мне. Хаджин молчит, поджимая губы и отворачивая голову в сторону, всем своим видом выражая несогласие с Сухо. А потом он резко обмякает, словно марионетка, которой отрезали все нити, ведущие к кресту. Его шея светится синим, исходящим из трещин на шее, которых там не было ещё секунду назад. Это заставляет Хаджина выглядеть фантастической фарфоровой куклой, таким чертовски хрупким. Сухо завороженно смотрит за пульсацией силы, прежде чем заметить кое-что ужасное: свет, словно кровь, вытекает из трещин, и с каждой секундой Хаджин становится ощутимо слабее в его руках. Во время битвы с Баалом Сухо достиг новой ступени — благодаря Хаджину, снова — силы, и даже спустя шесть месяцев он всё ещё не совсем разобрался, как адаптироваться, чтобы перестать блевать кровью от перегрузок, которые случаются теперь только дважды в неделю. Но сейчас он отчаянно хотел, чтобы пульс Хаджина оглушал своей силой и скоростью. Задыхающийся вдох и конвульсии, превратившиеся в тяжёлый кашель на грани рвоты, когда Сухо помог Хаджину принять более удобное положение, наполнили грудь мечника ощутимым облегчением. — Какого хрена, Хаджин?! — у Сухо паника, которую он даже не пытается скрыть. — Что с тобой только что произошло?! Какого хрена?! — Повторяешься, Сухо-а. — Хаджин ухмыляется сквозь одышку. Его ухмылка выглядит слабой и натянутой, как будто Хаджин заставляет себя насмехаться над всем происходящим из последних сил. — Это нехорошо для публичных выступлений, господин Святой Меча. Сухо моргает, пытаясь осмыслить тот бред, который произнёс Хаджин, но замечает стеклянеющий взгляд и вместо этого просто встряхивает Хаджина. — Отвечай на вопрос, Хаджин. Хаджин резко улыбается и выглядит из-за этого сумасшедшим настолько, что Сухо невольно пугается. — Я стал прославленной батарейкой для этого ёбаного мира. Глаза Хаджина светятся тем же самым потусторонним светом, что вытекал из него какую-то минуту назад. У Сухо от ужаса леденеют конечности, а пальцы впиваются в плечи Хаджина с такой силой, что наверняка оставят синяки. Хаджин смотрит в наполненные какой-то странной решимостью глаза Сухо и подавляет тяжёлый вздох. Кажется его Святой только что решил стать предателем.

***

Последние полчаса Хаджин сидит на своей кровати и наблюдает за процессом заживления запястий, ожоги на которых повторяли хватку Сухо от их последнего… не занятия любовью, но уже и не простого секса. — Папа! — Эвандель стучится в закрытую дверь и ждёт с минуту, давая Хаджину время натянуть напульсники на ожоги, прежде чем врывается в комнату, с разбега запрыгивая к Хаджину на колени. — Когда я смогу вернуться от мамы? И не то чтобы Эвандель не нравилась мама или не нравилось жить с ней, но папа был просто… папой. Папа растил её и учил, пока мог. Это сделало её папиной дочкой больше, чем маминой. Хаджин рассеянно гладит дочь по голове, задумавшись над ответом на вопрос, но побеждённо вздыхает спустя пару минут: — Я не знаю, волчонок. Несмотря на плохой ответ, Эвандель ахает и улыбается, словно услышала, что на ужин ей можно заказать целый десяток стейков. Эвандель знает, что её отец пожертвовал свою любовь, чтобы они могли его помнить. Папа сам сказал ей об этом, и в тот момент Эвандель решила, что не будет больше называть его по имени, даже в присутствии других людей, потому что её папе нужно было просто напомнить, что такое любовь. Папа не мог пожертвовать всю-всю свою любовь, потому что тогда бы от него ничего больше не осталось. Она знает, что случилось с Хаджином, а ещё она знает, что любое проявление оставшейся у Хаджина любви отражается на нём очень-очень плохо, поэтому она не просит у него больше, чем он может дать, и не обижается за то, что он отправил её к маме. (Её всё ещё очень пугает воспоминание о том, как Хаджина вырвало кровью от того, что он попытался сказать ей «я всё ещё люблю тебя, волчонок». Хаджин не произносил этого, но Эвандель увидела его взгляд. Он всегда смотрел на неё так. Всегда). Хаджин слабо улыбается в ответ на радость дочери и сглатывает откровенно кровавую слюну. Он проводит рукой по распущенным волосам Эвандель ещё раз, прежде чем спустить её со своих колен на пол и встать. — Давай я заплету тебя, принцесса. Эвандель радостно бежит на диван в гостиную. Ей десять лет, и она уже достаточно большая, чтобы уметь заплетать волосы самостоятельно, но причёски папы всегда были и будут самыми лучшими. Просто потому что их сделал папа. (Ладно, ещё и потому что папа действительно, кажется, умеет всё). Встав за спиной дочери, Хаджин пару раз проворачивает расчёску в руках, раздумывая, что бы такое заплести. Золотые волны напоминают о древнегреческом мифе, том, что про Золотое Руно. Хотя, возможно, это была «Одиссея» Гомера, Хаджин не может вспомнить. Хаджин успевает лишь прочесать колтуны на волосах, прежде чем теряет себя, как это обычно бывает, когда мир решает, что ему нужно больше. Хаджин ощущает, как остатки его нежности, которую он создавал последние месяцы, вытягиваются из него, чтобы подпитать эту эгоистично-альтруистическую машину, и решает, что с него хватит. Он тянет свои чувства назад, обрывая те нити, что привязывали его к своему невольному творению. Это почти смертельно больно, но Хаджин продолжает, пока вновь не почувствует ладошки Эвандель на своих щеках. Эвандель смотрит на него испуганно, из её глаз текут слёзы. — Хей, хей, малышка, всё в порядке, — Хаджин шепчет это с дрожащей улыбкой, сглатывая кровь, и поднимает неожиданно тяжёлую руку, чтобы потрепать дочку по макушке. Картинка перед глазами кренится на бок, и Хаджин слышит отдалённый детский визг. Его сознание угасает раньше, чем происходит столкновение с полом.

***

Хаджин приходит в себя в незнакомом месте. Слух раздражает писк приборов, которые Хаджин замечает, повернув голову на бок. Руки странно покалывает, как будто на них долго лежало что-то тяжёлое. Хаджин хочет посмотреть, что с ним, но сил, чтобы сдвинуть голову во второй раз, не хватает. Даже держать глаза открытыми неприятно, поэтому Хаджин снова их закрывает. Двигаться больно, как будто он пролежал неподвижно слишком долго. Думать тоже неприятно, от этого до жути хочется спать, но Хаджин борется с сонливостью. — Хаджин! — незнакомый голос явно мужской, а его имя произносят с таким облегчением и радостью, что Хаджина даже немного подташнивает. — Ты очнулся! Хаджин пытается поднять руку, но всё, что получается, это дёрнуть её. — Хаджин? — в голосе сквозит смущение, и Хаджин снова дёргает рукой, всё ещё не в силах повернуть голову. — О, я понял. Чьи-то пальцы прикасаются к его подбородку, чтобы повернуть голову. Хаджин напрягается и открывает глаза. Его взгляд цепляется за красивое лицо над ним, но в голове не возникает никакого узнавания. — Кто… вы? — лицо над ним искажается в ужасе, но у самого Хаджина нет сил, чтобы испытать какой-либо страх. Хаджину хочется спать, поэтому он закрывает глаза и засыпает под чужие крики.