Иуда

      Тянь за него готов броситься в драку.       Вообще-то, это известный троп из сопливых дорам, которые мама по выходным смотрит за глажкой. Вообще-то, в реальной жизни так только полные долбоёбы поступают. Есть масса вариантов помимо использования себя в качестве живого щита. Ну там…       Вообще-то, Тянь долбоёб и есть. Самый натуральный — вот его, такого безумного и злющего, как псина, можно в атлас медицинский запихнуть. По нему можно в высших учебных заведениях изучать, что такое сдвиг по фазе.       Шань об этом думает, глядя помутневшими глазами, как его руку отпускают болезненно холодные пальцы.       Как Тянь, не оборачиваясь, делает роковые шаги к Шэ Ли.       Как Тянь даже под прямым светом фонаря кажется собственной тенью.       А это, блядь, не его война, вообще-то. У них какие угодно могут быть счёты с Змеем, но не сегодня — это не его война.       Это Шань должен был бутылку об тупую белобрысую голову разъебать. Это Шань должен был положить конец всему. Сам. Ну а что не вышло бы, потому что дерется он по-дворому спонтанно, а тело его не убито тренировками — так это тоже не Тяня дело.       Тянь на себя берет слишком много.       От Тяня пульсацией расходится тёмная аура, от которой на маминой клумбе наверняка бы завяли бегонии.       И еще — у Тяня руки подрагивают, когда он смотрит на Шэ Ли.       В закусочной пусто — то ли люди разбежались, как крысы, когда Змей только на горизонте со своей ватагой появился, то ли Шань их попросту не видит, потому что смотрит на широкую спину, обернутую черной тканью футболки.       И отвести взгляд физически не может. Кажется, стоит отвлечься — и Тяню по горлу полоснут припрятанным в рукаве лезвием.       Даром что ни у кого, кроме ублюдка Шэ Ли, рукавов нет.       У него сердце колотится о ребра, норовя выломаться из грудной клетки и понестись к Хэ-ебаному-Тяню.       Тяню, который никогда в нем не нуждается, когда дело касается мордобоя.       Тяню, который с непроницаемым лицом месит чужие еблетища в кровавую кашу, и до ушей только влажный хруст доносится, от которого по спине бегут мурашки.       У него кулаки из бетона — будто ему вообще бить не больно. Будто он каждый день вот так колотит стенку с фотографией Шэ Ли, пришпиленной кухонным ножом. И ему нихуя не стоит вот так с разворота пиздить твердые кости, обернутые тонким слоем мягкой кожи.       Шань понимает — Тяню боевой адреналин дает по башке. Он не обезболивает, даже хуже делает, все чувства обостряя в сотни раз. Но звериная ярость, копошащаяся в груди, требует крошить зубы, и никакая боль не способна ее задавить.       Когда ты животное — ты о себе не думаешь.       Он хочет броситься на помощь, но рука Цю Гэ шлагбаумом его останавливает, не давая даже шаг сделать в направлении Тяня. А тот на секунду оборачивается и взгляд кидает такой разбитый, будто его между лопаток хлестнули шпицрутеном.       Как Тянь умудряется выглядеть жалко, при этом разукрашивая сразу с десяток ебальников, для Шаня загадка.       В голове кисель. В ногах вата.       В глазах небо ночное отражается и плывет зеленый туман, как перед обмороком. Шань отшатывается назад, не зная, куда себя девать, и каждой клеточкой тела, подобно дикой кошке, готовится сделать рывок в сторону Тяня.       Он думает: «Почему ты такой, сука, печальный?».       Он думает: «Почему ты вечно всюду лезешь?»       Думает: «Будь осторожен, прошу тебя».       У Шэ Ли в руке вилка. Хуй знает, таскает ли он столовые приборы с собой за пазухой или стащил ближайшую со стола.       Может, как Шань и предположил, он эту вилку в рукав закатал, чтобы ему в глаз воткнуть, как Джокер. Потому что нож — слишком банально для забавы.       В руках кого угодно иного вилка бы выглядела смешно.       В руках Змея — угрожающе до леденящего ужаса, плавящего внутренности, как жидкий азот.       Тянь ни секунды не медлит — уверенно идет к Шэ Ли, попутно рыча что-то угрожающее. Шань не слышит. Он взглядом прикипает к вилке, к узловатым пальцам Змея, и ему кажется, что сейчас случится непоправимое.       Все его существо лаем заходится, как если бы хозяин пожилого пса к дереву привязал и упиздовал в неизвестном направлении прочь.       — Не лезь, — подает голос Цю Гэ. Шань сглатывает. Слюна вязкая — в горле комом встает, который не проглотить.       Шэ Ли делает рывок, и они с Тянем сплетаются в неразделимое пятно, и у Шаня в голове некстати всплывают картинки спаривающихся гадюк.       У Шэ Ли нихуя нет хвоста, и вообще «Змей» — это просто метафора, но кажется, будто он анакондой оплетает Тяня под горлом и сдавливает со всей силы, будто наотмашь вилкой в глаза засаживает, вообще не думая о последствиях. Он отчаянный. Он судьбу испытывает. Он получает под дых, и воздух с гулким свистом покидает его легкие.       Тянь хрипит, когда лезвие рассекает скулу, и уже отработанные удары наносит по самодовольному лицу. В глазах Тяня — мешанина. Глаза Тяня черные, как угли, и абсолютно безумные. Тлеющие.       Шань видит, что Шэ Ли страшно.       Он боли не боится, но почему-то испариной исходит, когда Тянь прикладывает его затылком об асфальт.       И Шань понимает — боль не физическая. Если бы дело было в ней, Шэ Ли бы смеялся.       Шэ Ли страшно, что его власть и сила рассыпаются в песок перед чужой яростью. Что он, как уроборос, закольцевался и вновь вернулся к себе — к ничтожеству в оболочке хозяина. И сейчас эту оболочку он сбрасывает, оставаясь на глазах у всех жалким ужом без клыков.       Потому что у него нет ключа к силе, который есть у Тяня.       Потому что Тянь — это спущенная с поводка овчарка, которой слишком долго не давали мяса.       Потому что у Тяня сейчас единственный работающий скрипт — «защититьзащититьзащитить».       На Шэ Ли всем похуй в этом мире. Всем, даже его шавкам. Его люди — такие же ущербные трусы, как он сам — смотрят на происходящее, застыв, точно парализованные, и никто не может поверить, что их самопровозглашенный вожак сейчас на грани сознания лежит в грязи, и вилка из его руки закатывается под стол.       А Тянь не улыбается даже — Тянь хочет мести.       Тянь хватает с ближайшего стола нож и, задрав чужую водолазку, проводит им по впалому животу. Буквы выводит.       Тянь хочет его убить.       Это справедливо.       Это правильно.       Это приятно осознавать, потому что у Змея руки дрожат, а губы вместо чванливой улыбки изломаны и что-то шепчут, будто он впервые в жизни произносит слова мольбы.       И это не должно случиться.       Шань кидается к ним, хватаясь за напряженное плечо Тяня, и тот дергается, но руку с горла Шэ Ли не убирает, продолжая душить. Продолжая держать лезвие под его кожей. У Тяня все сознание сейчас, как точка сингулярности, из которой видно только морду Шэ Ли, искаженную растерянностью и бессилием.       Будто никто не ожидал, что отпрыск семьи Хэ окажется способен на то, чтобы его победить. Будто это, блядь, интуитивно не понятно.       У Шэ Ли глаза становятся пустыми, а из горла рвутся тихие хрипы. Он бледнеет.       Как в бреду, Шань хватается за чужую шею, жмет к себе и врезается губами куда-то в челюсть, сжатую так плотно, что можно зубовный скрежет услышать.       Шипит, что Тянь мудак, что Тянь идиот, что Тяню пора в дурку, потому что это полный пиздец, потому что он себя гробит и его нахуй в тюрьму посадят за это.       И все происходит так быстро — за какие-то секунды, хотя мир замедляется до состояния слоумо, а в голове успевает произойти ебучий взрыв сверхновой.       На животе у Шэ Ли красуется исходящая кровью полоса, не успевшая стать символом.       В глазах Шэ Ли — ни одной связной мысли, он только прижимает ладонь к ране и удивленно смотрит на кровь, объявшую пальцы. На полосу, так и не превратившуюся в «Хэ».       Цю Гэ поднимается, откидывая сигаретный бычок в сторону.       И все заканчивается.              

***

                    В комнате полумрак, и Шань с трудом может разглядеть водные разводы на потолке. С трудом может разглядеть кровь на чужих ладонях.       Он не знает, какими небесными силами смог убедить сначала Цю Гэ, а затем и маму в том, что Тянь должен остаться у него. На ночевку, мол. Блядь, да он даже не помнит, почему такая мысль в его голову вообще пришла. По-хорошему, Тяню надо в больницу, а потом домой отсыпаться.       Или к брату. Неспроста же помимо самого Тяня на место потасовки приперлось два десятка слоняр в костюмах из «Людей в черном».       Или, может, никто и не хотел, чтобы Тянь возвращался домой после грызни. Может, его из семьи выгнали, и поэтому он с такой холодной уверенностью чуть не загубил всю свою жизнь, бросив вызов Шэ Ли.       Но это все пустое.       Все неважно.       Тянь на фоне его шкафов и аккуратной кровати выглядит вычурно. Даже в мятой футболке, с растрепанными волосами и плеядой следов драки на теле. Он стоит у окна, выпрямив спину слишком сильно. Он дышит спокойно, но слишком глубоко.       Он слишком старательно на Шаня не смотрит.       Он все делает слишком, и это, блядь, что-то рушит внутри, будто вместо Тяня на фоне синей темноты стоит картонная его копия, такая же мертвая, как далекие крошки звезд.       — Я принесу аптечку, — тихо говорит Шань, взглядом прожигая чужие задеревеневшие лопатки. Его никто не бил, но в груди протяжно ноет.       Тянь дергается.       — Не нужно, малыш Мо, я в порядке.       — Да нихуя подобного, — Шань подходит ближе — почти дышит ему в загривок — и наощупь находит его ладонь, — Тянь…       Тянь поворачивает голову, и его профиль лунными пятнами вырисовывается в темноте.       — Тянь… — повторяет Шань, но не находит, что сообщить дельного.       Перед глазами что-то прекрасное — что-то, достойное места в Лувре. Но внутри все равно тоска воет такая, что хочется башкой о стенку биться.       С момента драки прошло минут сорок, а у него в голове все тот же глухой вакуум, как под водой. Он хочет так много сказать. Хочет поблагодарить. Хочет в рожу дать за безрассудство. Хочет извиниться за попытку поцеловать в самый, сука, неподходящий для этого момент за всю человеческую историю.       — Мне, наверное, стоит уехать, — очень тихо, на грани слышимости говорит Тянь, смотря в пол и почему-то выглядя потерянным, — Уже поздно.       — Нет. — Шань хмурится, кусает изнутри щеку и добавляет: — Стой здесь.       Он выходит, не прикрыв дверь.       Он попросил остаться, но отбирать на это право не может. В конце концов, во всем именно Шань виноват, и, может, даже правильно, если Тянь тихо улизнёт. Он не обязан здесь быть. Не обязан служить живым доказательством собственной невредимости.       Сердце гудит, задыхается, сотрясает тело мелкими судорогами, как после погони.       Да.       Шань во всем виноват.       И в том, что Цзянь И сейчас в госпитале валяется без сознания.       И в том, что у Чжэнси в глазах что-то навсегда потухло.       И в том, что делает Тянь.       Он всю эту вину чувствует бетонным грузом на собственных плечах.       Коробка с лекарствами находится сразу — лежит на самой нижней полке. Шань много раз доставал ее раньше, когда еще приходилось периодически доказывать свою ценность потасовками. Тогда он часто лепил на ебало пластыри, заливал ссадины йодом с перекисью и обмазывался ранозаживляющими.       Сейчас это кажется дурным сном. Чужой, бесконечно одинокой жизнью, в которой троицы веселых мудаков не было.       Лучше бы они не смели исчезать.       Он бесшумно входит в свою комнату, ставя аптечку на кровать и выуживая из нее вату и перекись. Смотрит в широкую, болезненно прямую спину.       Говорит:       — Сядь.       Добавляет:       — Пожалуйста.       Последнее звучит как извинение. Тянь слушает — опускается на покрывало, сцепляя руки в замок. Отводит глаза к окну. Снова.       Перекись предсказуемо щиплется, еле слышно шипит, контактируя с голым мясом скулы.       — Ты зря вмешался, — бормочет Шань, промакивая ее ваткой и зачем-то дуя на ранку, — Я хотел разобраться сам.       Он чувствует во рту кислотный привкус ночного Ханчжоу.       — Да, — соглашается Тянь, жмурясь, когда испарения доходят до глаз, — Прости меня.       — Блядь, я не это имел в виду…       — Я знаю.       С таким Тянем говорить сложно. С таким Тянем рядом даже дышать боязно, потому что он, кажется, готов в прах рассыпаться от любого движения.       С таким Тянем у сердца чернота разливается и сжимает грудную клетку, не давая нормально вдохнуть.       — Ты можешь не делать так?       — Как?       — Не выглядеть, как побитая собака. — Шань для удобства свободной рукой придерживает чужой подбородок — и пальцами чувствует, как Тянь сглатывает.       — Я в каком-то смысле и есть собака, — произносит он с непонятной интонацией, а потом своей рукой накрывает его ладонь.       — Хах… Ага. Иногда ты жесть какая псина.       Шутка застревает в воздухе.       И вокруг темно так, что Шань с трудом может разглядеть водные разводы на потолке. С трудом может разглядеть кровь на чужих ладонях.       Но глаза Тяня он видит отчетливо, и в миг стоять, склонившись над его лицом, становится неправильно.       — Ты бы убил его? — срывается с языка само собой.       Тянь кивает. Рука у него ледяная, как у трупа.       — Заслужил же. — Серьезно говорит, будто у Шаня есть сомнения, что Змей мудак.       — У тебя бы тогда были крупные неприятности, — замечает Шань.       — Они уже есть.       Тянь закусывает щеку изнутри, глядя Шаню в глаза слишком доверчиво. Будто он по одному взгляду сможет все считать, как со штрих кода, и объяснять ничего не придется.       И руку его он все еще бережно придерживает своей, покрытой коркой запекшейся крови.       А за окном начинает тихо накрапывать дождь.       Поцелуй в этой ситуации кажется самым правильным решением, потому что иначе бы Шань просто расплавился под этим взглядом, полным теплоты и надежды, и осел на пол. После всей херни, что сегодня случилась, уже не получится делать вид, что нихуя не происходит между ними.       Тянь его в буквальном смысле засасывает, как черная дыра, — он везде, у него изо рта кровью пасет, а губы горячие-горячие и сухие, как после наждачки. Это все его привычка дурацкая — губы жевать. Рыжему от этого башню рвет капитально.       Он рвано дышит носом, стараясь держать глаза закрытыми и не двигать губами слишком откровенно, но когда холодные пальцы хватают его за шею, притягивая на колени, Шань отстраняется.       Пытается встать, но не может, потому что чужие руки его связывают, как канаты, а блядские серые глаза продолжают смотреть.       Продолжают ожидать чего-то.       — Прости, — первое, что приходит на ум, выпаливает Шань.       И это извинение нихуя не к поцелую относится. От него на языке горчит, от него щеки пылают, от него на плечи давит еще ощутимее и тяжелее.       — Шань… — шепчет Тянь, гладя его по щеке и пытаясь прикоснуться к губам снова. В его глазах стелется густой туман, и он уже ничего не соображает.       И Шань сдается.       И Шань забивает.       Шань впивается пальцами в ворот его водолазки, болезненно напрягаясь всем телом. Они бьются зубами, но Тянь жмется к нему, хватает руками за шею, за плечи, ведет по позвоночнику и гладитгладитгладит. Как жаждущий, дорвавшийся до воды. Как отощавший зверь, которому в клетку кинули кусок мяса.       Как человек, которого, наконец, приняли.       От этого крышу сносит, а руки заходятся в мелкой дрожи. Губы у Тяня горячие, да, искусанные — и до щемящей боли в груди нежные, будто Шань и не парень вовсе, а плаксивая девица. Он прикасается осторожно, боясь, что стоит сделать неверное движение, — и Шаня ветром снесет в другой конец комнаты. На другой конец города. Планеты, мать его.       Но Шаня не сносит — он впервые ощущает, как прикосновения Тяня распаляют кожу, оставляя после себя невидимые дорожки. Как от взгляда на его уставшее лицо хочется выть, потому что лицо это такое, блядь, родное. Такое любимое.       Эта мысль в голове вспыхивает — и тут же выжигается перед глазами, как клеймо.       Шань останавливается. Дышит тяжело, неровно, как после пробежки. Всматривается в Тяня.       Всматривается.       Ощущает, как его руки гладят бока, не давая соскользнуть. Как Тянь, сцепляя его в крепком объятии, упирается лбом ему в плечо и дышит. Не может надышаться. Зарывается носом в собственную мастерку, которая уже нихуя ему не принадлежит, потому что пахнет Рыжим.       — Я обожаю тебя, — сипит он, и звук пропадает в ткани, — Блядь… Я люблю тебя.       Шань задыхается.              

***

             

И Тянь уезжает.

      Они не успевают встретиться повторно после той ночи, проведенной в доме Шаня. Не успевают перекинуться хотя бы парой фраз на прощание.       Просто в какой-то из дней Шань обнаруживает входящее сообщение. Просто в какой-то из дней разбивает телефон о стену, оседая на пол и зарываясь пальцами в волосы.       Просто лучше бы Тяню больше никогда не показываться ему на глаза, если он хочет сохранить все конечности в целости и сохранности.       Так бывает. Некоторым мечтам суждено остаться лишь мечтами. Некоторым чувствам стоит загасить доступ кислорода, умертвить в колыбели, чтобы не было так пиздецки больно.       Рыжий с самого детства знал эту истину. Только вот нихуя в колыбели задушить чувства у него не вышло. Только вот с тем, чтобы быть одному в безопасности, Шань конкретно проебался.       Нихуя не получилось не впустить Тяня в сердце.       Тянь стал его частью. Неотделимой частью, без которой слаженный механизм застопорился. Его блядское признание… Его слова, звучавшие в темноте комнаты так живо и искренне…

Это было самым мудацким поступком за всю его жалкую жизнь.