Иуда

             Тянь долго думает о случившемся.       Так долго, что в какой-то момент его голову обручем сдавливает тупая ноющая боль, и когда он смотрит на часы, видит, что уже глубокая ночь. Не такая, как в Пекине, — он слышит шум со стороны магистрали, видит огоньки, но они не раздражают. Не заставляют сердце сжаться в страхе.       Ханчжоу живет своей жизнью. Далеко внизу, под панорамными окнами, горит пламя неоновых вывесок, бушует шторм автомобильного рычания и еле-еле тлеет полоска рассвета меж косых крыш. Красиво. Спокойно. Хорошо…       Самолет через семнадцать часов.       В восемь вечера он зайдет на борт, займет свое место в бизнес-классе и навсегда покинет свой дом.       У него совсем не осталось времени.       У него совсем не осталось ни храбрости, ни знаменитой ослиной упертости, чтобы снова к Рыжему подобраться. Чтобы заговорить. Чтобы в очередной раз что-то объяснить, открыться, вылить все гнилое содержимое души на чужую голову.       У него совсем не осталось сил…       Старая квартира, по которой он так скучал, кажется равнодушной и холодной, хотя кондиционер давно настроен на обогрев. Просто холод идет у Тяня изнутри.       Серые стены. Серое постельное белье. Серая кухня с серыми шкафами.       И он сам — серая кожа с серыми внутренностями, которая идеально вписывается в интерьер.       Он выкуривает третью сигарету, не открывая окон, и глаза начинают слезиться от дыма. Еще пару часов — и усталость возьмет свое. Надо только подождать. Поспать, днем заказать что-нибудь перекусить. Надо только подождать. А потом неспеша направиться в аэропорт. Надо только…       В какой момент все пошло по пизде?       Внутри что-то натужно ноет. Так непривычно, что Тяню приходится с усилием надавить на грудь ладонью — под пальцами еле слышно журчит пульс. Он себя чувствует бумажным корабликом, потопленным буйным течением весеннего ручья. Наверное, это что-то психосоматическое.       А ведь у него был шанс. Даже не один. Ведь Рыжий великодушный — Рыжий с усердием монаха выслушал все его жалкие попытки оправдаться, только вот у любого терпения есть предел.       Предел Рыжего, в частности, оказался где-то на уровне его глаз.       Тяню стоило остановиться еще на моменте, когда его зрачки затопили радужку непроницаемой чернотой. Тянь знал, что Рыжий так сатанеет, — как готовящийся к прыжку тигр. Но он свои инстинкты не послушал. Он утонул в этом мраке, залюбовался им, захотел дотронуться пальцами.       А чернота оказалась с зубами.       Боль в голове нарастает набатом. Тянь переводит затуманенный взгляд на розовую даль города, залитую рассветным солнцем, и думает: «Это последний шанс. Другого не будет».       Другого я себе не дам.       

***

                    Утро встречает Шаня неожиданным дождем.       Он смачно выругивается, глядя через окно, как стена ливня заслоняет собой даже соседние дома, как вода пригибает к земле любимые мамины цветы. Как от проезжающей мимо тойоты двумя цунами расплескивается глубокая лужа прямо перед их забором.       — Ты взяла зонт? — орет он, надеясь, что мама на первом этаже услышит.       Глупо, наверное, думать, что она не заметила гребаный шторм на улице, но все же.       — Чего? — доносится снизу.       — Зонт! Возьми!       — Ни за что!       Ему чертовски сильно не хочется при такой погоде переться в школу, но еще больше не хочется потом отчитываться перед учителями. Все-таки, с недавних пор он взялся за ум. Пропускать уроки господина Ши неразумно. Ко всему прочему, он пообещал Чжэнси зайти после занятий поиграть в приставку.       Столько дел как будто бы бесполезных.       «Придурок Хэ Тянь, » — злобно думает Шань, запихивая в рюкзак стопку тетрадей и учебников, — «Надо ж было ему все испортить. Ненавижу. »       Он старается — правда старается — не думать ни о чем, кроме дождя. Жаль только, что в груди жмет, где-то под сердцем.       Внизу мама растерянно цедит соевое молоко, глядя куда угодно кроме телевизора.       — Вот это буря, — ворчит она, — Ума не приложу, как ты будешь добираться.       — Да и ты тоже, — отвечает Шань, подсаживаясь напротив и загораживая собой экран, — Опять новости смотришь. Только волноваться будешь.       — Не смотрю я. Так. Краем глаза наблюдаю, чтобы быть в курсе.       — Мам.       — В неспокойное время живем. Предупрежден — значит, вооружен, — она ставит чашку в раковину, вздыхая, — После школы напиши мне обязательно, что ты добрался!       — Я зайду в гости к Чжэнси, — Шань подает ей пальто и выдавливает из себя улыбку, — Если что — буду к ужину.       Долгий мамин взгляд заставляет его поежиться. Она всегда читает его жесты, как по книжке, и чувствует фальшь, даже если он сам ее не замечает. Даже удивительно.       — Мне так грустно, когда ты ничего не рассказываешь о своей жизни… — бормочет она и нежно проводит ладонью по его щеке, — Ты совсем вырос…       Мама кажется на его фоне совсем маленькой и бесконечно хрупкой. Шань думает, может, стоит ее проводить? Или вызвать такси на карманные. Не зря же он вчера проболтался в кафетерии две смены подряд.       — Вечером поговорим. Я побегу, а то с этой погодой совсем опоздаю.       Она выбегает за дверь, на ходу распахивая зонт с аляпистым цветочным принтом.       Ну вот.       Шань остается смотреть, как она тает в стене ливня, и запоздало закрывает дверь, когда капли начинают забрызгивать его носки. Сглатывает ставшую вязкой слюну. Трет край футболки, думая, доберется ли она до работы в сухости.       Как-то все неправильно этим утром. И небо слишком темное, и воздух слишком задубевший, и… И будто чего-то не хватает.       Он монотонно моет посуду, ставя чистые миски на решетку в шкафу, протирает обеденный стол и плетется в комнату переодеваться. Ему же тоже выходить скоро — под этот промозглый дождь. Неплохо бы купить дождевик на такой случай, но дождевика у Шаня нет — только дурацкий зонт.       Помнится, с год назад под этим зонтом поместилось четыре долговязых придурка.       И пусть пасмурное раннее утро совсем не подходит для ностальгии — Шань падает на кровать и упирается взглядом в потолок. Морщится.       Эта их легендарная мушкетерская дружба на четверых кончилась тем, что главный Д’Артаньян свалил в туман, не оставив даже намека на свое местоположение. По-хорошему, он должен был шпагой пришпилить оправдательное письмо к его — Шаня — калитке.       Но Хэ Тянь решил, что по нему здесь скучать не будут. Или это был очередной своеобразный выебон, мол, посмотрите, я жертвую дорогими людьми ради их же благополучия.       До чего же пафосный уебок.       Ведь Шань готов поклясться, что так и было.       Просто Тянь опять захотел поиграть в рыцаря, всех спасти, всем помочь, каждому в этом городе подарить разноцветный леденец на палочке. Ради чего?       Шань смутно помнит, о чем они полгода назад разговаривали — и разговаривали ли вообще. Открывать всю подноготную первому встречному-поперечному было не в духе Тяня, даже если этот встречный-поперечный был ему симпатичен.       Даже если он этого встречного-поперечного спас от злого дракона, а потом поцеловал и признался в неземной любви до гроба.       Ох… Как же горько об этом вспоминать — просто пиздец.       Шань прикрывает глаза, представляя тот вечер. Хуй знает зачем, просто раз уж страдать — так капитально.       Он помнит, какие у Тяня были горячие и сухие губы. И как глубоко он дышал ему в плечо после поцелуя. И разводы на потолке. И запах запекшейся крови.       И дурацкий, по-собачьи преданный взгляд, от которого его прошибло током.       А еще — тут Шань распахивает глаза и подрывается с кровати — олимпийка. Та самая, которую он чуть не сжег к хуям, а потом запихал куда-то в шкаф с глаз долой. Ей бы и дальше оставаться там, пока моль не сожрет. Но…       Она все еще еле слышно пахнет древесным тяневским парфюмом. Это даже удивительно.       Шань держит ее, помятую, за плечики, и чувствует себя так, как не чувствовал никогда в жизни. Ему было больно, когда он в первый раз сломал ногу, рухнув с велика. Ему было больно, когда отца повязали. Ему было больно первые недели после пропажи Тяня, да. Но сейчас…       Сейчас — это фрустрация. Это тоска. Это сбой матрицы. Сейчас он не человек даже, а дворняжка, которую привязали к конуре и забыли забрать домой после лета. И панацеи от этой боли еще не изобрели.       «Мудила, » — кричит в голове Шань, во все глаза глядя на логотип Адидаса, — «Закопаю. "       «Я скучал. »       «Останься подольше, пожалуйста. »       «Больше никогда не уходи…»       

***

                    Тяню абсолютно, кристаллически, радикально плевать на то, что его пальто насквозь мокрое.       Как вообще можно волноваться за пальто, когда в двадцати метрах от тебя родная рыжая макушка то и дело исчезает среди прохожих?       Боже. Он окончательно поехал кукухой — он сталкерит Рыжего. Тянь чувствует себя пантерой, преследующей жертву. Только, наверное, пантеры не курят по утрам и не рефлексируют, а ему вот страшно. Пиздецки страшно, что если Рыжий сейчас внезапно решит оглядеться, то заметит высоченного Тяня на фоне блеклой массы людей.       Заметит — и тогда Тяню придется добираться до Пекина на медицинском джете с поломанными ребрами.       Но это не главная проблема.       У Тяня дрожат руки и трясутся поджилки. Если Рыжий обернется, в его глазах Тянь увидит только презрение и темноту. И этот диагноз будет окончательным и бесповоротным.       Он крадется за Рыжим, не обращая внимания на ливень, и все, что его волнует, это черная олимпийка, накинутая на чужие плечи.       Его олимпийка, блядь.       Происходящее все больше напоминает погоню Хитрого койота за Дорожным бегуном, только у Тяня шансов выжить при неудаче на порядок меньше, чем у тупой резиновой мультяшки. И поэтому он выбирает шаг. Он неотрывно следит.       Он, черт возьми, очень зол.       Серьезно, Рыжий, тебе пора ремонтировать чердак, это вообще нихуя не нормальное поведение.       Три полоски на рукавах кажутся Тяню похожими на красные тряпки. И вся эта подводная коррида бесит его. Просто вымораживает.       Напомните, какого дьявола Рыжий вообще откопал его кофту? Почему надел ее? Именно сегодня? Именно на следующий день после того, как запретил Тяню даже дышать в свою сторону?       Тяня так и порывает в несколько шагов сократить расстояние между ними и дать этому дурачку пинка. Это до ужаса неправильно. Все происходящее — неправильно.       С другой стороны, ему чуть легче от того, что в их безумном дуэте Рыжий тоже способен творить хуйню, и груз вины на плечах Тяня теперь не кажется таким уж непосильным.       Вдалеке уже маячит здание школы, при виде которого Тяня пробивает на глубокий вздох. Ни капли она не поменялась, такая же некрасивая и неуютная. Но вместе с тем в ее светлых коридорах все еще носятся Цзянь с Чжэнси, и их хочется увидеть почти так же сильно, как лицо Рыжего, который уже заворачивает к главным воротам.       Сейчас или никогда, Хэ Тянь, сейчас или никогда.       — Шань!       Рыжий замирает, будто в него ударила молния. Поворачивается. У него лицо все мокрое — и такое злющее, что в пору Оскара дать.       — Пошел нахуй! — орет он.       Орет, видимо, потому что накануне вечером вместе с мамой смотрел очень проникновенную дораму, и ему до жути хочется перенести в реальную жизнь хоть каплю экспрессии. Или потому что напуган — поймали с поличным ведь.       Тянь подходит ближе, щурясь, когда ветер ударяет ему в лицо новой волной капель.       Тянь вдыхает поглубже, еще с секунду думая, стоит ли вообще делать то, что он задумал утром. Тянь в ужасе. Сейчас план кажется ему настолько тупым, что, возможно, ему присудят премию Дарвина за самое безрезультатное лишение яиц путем жестокого их отбивания кроссовком Рыжего.       Только вот деваться некуда уже.       Он разводит руки в стороны и падает на колени, поднимая небольшое цунами, которое обливает Рыжему щиколотки.       — Я не встану, пока ты меня не простишь.       — Блядь… — шипит тот, и в его глазах Тянь видит не просто презрение, а самую настоящую ненависть.       Кажется, он опять проебался. Не то чтобы это было для Тяня неожиданностью… Но он почему-то надеялся, что Шань расплачется и плюхнется рядом с ним. Или хотя бы в рожу плюнет.       А Шань — точнее, Рыжий, теперь точно Рыжий, — разворачивается на мысках и бежит прочь, оставляя его глазеть в затянутое тучами небо. Потом внезапно останавливается почти у самых школьных дверей и со всей яростью кидает рюкзак об землю.       Потом — подходит обратно к Тяню, уже не торопясь. Все равно мокрый насквозь.       Что за маятник сейчас раскачивает рыжую голову, Тянь не знает, но благодарит всех богов за то, что его невообразимо тупой план дал свои плоды.       — Я, сука, понять не могу, — начинает Рыжий, и его голос на фоне утихающего дождя кажется слишком громким, — Ты по-человечески не понимаешь? Ты хочешь меня добить? Ради чего ты приехал-то, блядь?! Я ненавижу тебя. Я тебя так ненавижу… Пошел ты нахуй, Хэ Тянь!       Лицо у Рыжего краснющее, со вздутыми венками на висках, — он скалится и со всего размаху пинает в Тяня воду из лужи. Мутная жижа оседает на дорогом свитере цвета капучино, который и так мокрый насквозь, но теперь с изящным рисунком грязи посередине груди.       Это что-то из серии тестов Роршаха.       И этого достаточно.       Тянь подлетает к нему и валит спиной на асфальт.       — Ты муда-ак! — орет Рыжий, падая задом в ту же лужу, которую секунду назад потревожил мыском кроссовка.       Он взбрыкивает, наугад пиная Тяня куда-то в ребра, но тот перехватывает его ногу, дергая бренное тело Рыжего вверх, так, что он проезжается спиной по земле. Этот картинный пролет оставляет на черной олимпийке недвусмысленную пробоину, через которую ему за шиворот тут же затекает холодная вода.       — Я тебя убью! — кричит почти в самое ухо Шань, размахивая руками, как разгневанный кот, — Я тебе…       Тянь хватает его за лицо.       Тянь притягивает его ближе.       У Тяня губы сухие и горячие.       Все случается за несколько секунд, и Шань не успевает оттолкнуть его. Не успевает даже подумать, что ему делать.       Он замирает, и все, о чем думает, — это наличие посторонних глаз. Как бы кто эту хуйню не увидел. Только бы не увидел…       Губы у Тяня каменные и неподвижные, и Шань сам боится пошевелиться.       Он вдруг осознает, что олимпийку придется выбросить, потому что стараниями мудака напротив ее даже не зашить уже. В мусорку. Она столько месяцев лежала в его шкафу, а теперь…       Слезы начинают литься как-то непроизвольно, хотя Шань всеми силами старается их удержать на ресницах. Горячие, болезненные, и глаза у него щиплет, и в носу щекотно от накатившей истерики.       — Прости, — повторяет Тянь, отлипая от него и тут же прижимая его голову к груди, — Простипростипростипрости…       И он ревет, как какая-то малолетка. У него из носа течет прямо Тяню на свитер, а тот все повторяет, как умалишенный, свое дебильное «прости». Ну не мудак ли? В жопу себе свое «прости» засунь, гандон!       Тянь качается из стороны в сторону, будто надеясь, что сможет его убаюкать.       Как бы не так.       — Лучше бы мы никогда не встречались, — бормочет Шань ему в шею, но его голос звучит так жалко и глухо, что, кажется, Тянь его вовсе не слышит, — Ты меня сломал, уебок. Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу!       — Да, — соглашается Тянь, зарываясь пальцами ему в волосы, — Это хорошо. Это правильно. Так и надо.       Точно повернутый. Совсем в своем Вашингтоне поехал с катушек, а ему, Шаню, теперь из этого болота тоже как-то выбираться. Только выбираться не хочется. У Тяня руки, как ветви лозы, оплетают все его существо, все его сознание, и не хочется ни думать, ни вырываться.       От него воняет водой из лужи. От них обоих.       — Я отвезу тебя домой, — шепчет Тянь и целует его в лоб.       — Да.       Ближе к обеду дождь заканчивается.