Retain

      Пелена, сковывающая мрачными тисками Ньюта от всего окружающего, застилала сильнее, не дозволяя сквозь неё что-либо проглядеть. Один лишь только голос выводил из кромешного воистину ужасающе тёмного потока опьяняющеей боли, что безостановочно продолжал струиться по телу, поглощая при этом каждую клеточку молодого организма, умиравшего буквально на глазах. Надрывной крик принадлежал тому, кто привлёк внимание Ньюта с самого первого дня в Глэйде и смог не только стать частью небольшой, однако, уже родной команды, но и сделать то, что не удавалось ни одному из ребят на протяжении нескольких лет. А ведь Ньют держал в памяти всех, кто пришел после него самого — а таких было очень много. Тем не менее так детально запомнить уже приевшуюся реакцию оказалось даже для него тогда в новинку. Ослепительная вспышка и в голове снова возникло испуганное лицо новичка, затем небольшой забег, что тот устроил — так привычно было видеть эдакий рефлекс, но так ново ощущать каждый удар своего сердца. Что билось сейчас так гулко и так настойчиво, будто ещё немного и грудная клетка попросту лопнет из-за давления на части.  Сейчас мозг безостановочно показывал картинки как Томас в скором времени ворвался в лабиринт, спасая совершенно незнакомых ему людей, а рука Ньюта не успела его поймать. Не смогла спасти, как тогда думал он. Движения по раскалённым ощущениям казались настолько медленными, что Ньюту чудилось, будто его начало парализовывать. Да только разум ещё не был таковым — парень слышал своё имя, тем самым с упором высвобождаясь из цепкой хватки болезни, что вот-вот — и поглотит до конца. Прекрасный закат, а после и такое же утро наступало, своим рассветом обнимая светлые волосы. Мысли как по ветру улетучивались… И отразились в письме.  А Томас же держал его. Томас знал, что попросту обязан успеть и никак иначе быть не может. Попытки вырваться, что делал Ньют, были всё сильнее, а изо рта доносились различные кроткие и протяжные ужасающие звуки. Рассудок постепенно терялся, словно расслаиваясь, до той самой последней двери без замка осталось всего несколько маленьких шажков и она, наконец, захлопнется. — Пожалуйста, Томми, пожалуйста, — почти хрипел он, крепко вцепившись руками, где каждая чёрная вена отчётливо выделялась, в чужие, и молил себя убить, но не чтобы ему сделали милость, дабы оборвать мучения, под давление которых угодили тело и рассудок, а чтобы сохранить жизнь тому, кто сейчас пытался спасти его. В голове творилась неистовая вакханалия: все звуки и каждая мысль сплелись в одну линию — и эта линия была отнюдь не прямой, а имела десятки ответвлений, из них в свою очередь выходили также другие — те пусть и казались намного меньше, но чувствовались не менее весомыми. Среди взрывов, криков и выстрелов голос Томаса казался ярким — до безумия ослепляющим лучиком света, на который Ньют старался выбраться из темноты, и об который желал обжечься.  Тепло чужого тела и каждый всё такой же быстрый удар в груди смешались в единую какофонию.  Ньют терял себя, но не боялся умирать, нет. Он безумно боялся стать тем, кто бы вновь себя не вспомнил, но только уже безвозвратно. Необратимо терять рассудок с каждым прошедшим днём было всё проще, а воспоминания норовили выпорхнуть из головы, будто их там и не существовало. Ньют говорил себе что справится, заполняя пожиравшую его пустоту свежими и отдалёнными мыслями о каждом, кого он знал. Становилось на мгновения легче; голова болела с каждым восстановленным через силу моментом за прошедшее время в Глэйде, но душа расцветала, одномоментно оголяясь целиком и полностью.  Больше всего не хотелось забывать Томаса, ведь обещание идти за новичком хоть на край света не казалось пустым звуком.  И Ньют дошёл до того самого края, не собираясь отступать. Вспышки в памяти спутались в один безграничный клубок, где даже самая маленькая и ничего незначащая ниточка помогала широко распахивать глаза и видеть чётче. Незримая пелена отступала, а окружающие звуки возвращались — точно Ньюта вытаскивали из воды. — Томми, возьми, пожалуйста, возьми, — надрывал и без того почти сорванный голос Ньют, сдёрнув с шеи небольшую висевшую на ней скляночку. Томас держал Ньюта, не задумываясь над тем, что прямо сейчас риск заразиться катастрофически огромный, покуда знал, что обязан спасти того, кто не задумываясь отдал бы жизнь за него. Когда Ньют с нечеловеческой силой всё же сумел вырваться и выхватил пистолет что был у Томаса в кобуре, направляя дуло себе в висок, то уже не видел ничего перед собой. Это был конец… …Что Томас всё же сумел оттянуть, выбив рукой оружие, отшвыривая его как можно дальше. Но вот только Ньюту оружие было уже не нужно — он напал, собираясь повалить Томаса, но его встретил удар в живот, давая им ещё несколько секунд. — Ньют! — всё, что успел крикнуть Томас, посмотрев заключительный раз в полностью чёрные глаза, в коих плескался дикий безудержный голод, заполнивший карию радужку. Томас отбивался, стараясь не ранить друга, в то время как юноша кричал, бросался более яростно и всё чаще норовил укусить. — Нет! — звон в ушах был настолько оглушающим, что Томасу показалось, будто рядом с ними опять ударила молния, отчего он не мог двинуться с места — не потому, что на нём сверху лежал Ньют, не издавший за эти несколько секунд даже слабого хрипа, нет. А по той причине, что нож в руке Томаса словно пропорол что-то мягкое — прошёлся попросту насквозь.  Испуганный взгляд метался по чужой голове — по некогда пшеничным слегка вьющимся волосам, кои сейчас слиплись от пота и не только, а руки автоматически поймали начавшее сползать тело, укладывая его на ледяной бетон. Томас впервые не знал, что делать, хотя прошло всего меньше минуты.  Но он точно знал, что он не спас.  Он не смог.  Глаза предательски меняли положение устремлённого взора, перескакивая с одного места на другое, а концентрироваться было практически невозможно, ведь Ньют лежал совсем неподвижно. — Томас, — раздалось со стороны и парень, несколько раз медленно моргнув, взглянул на Бренду, что успела прийти и села рядом. — Томас, пойдём, давай. Он не мог поверить в то, что она хотела бросить Ньюта здесь. А потом прозвучал голос Терезы. Томас запутался среди собственных мыслей и шума: не мог никак нормально вздохнуть — в лёгкие будто ввели растолчённую гальку, пальцы не слушались, ноги неприятно пружинили, по ощущениям даже немея. Юноша непонимающе поднял расфокусированный взгляд на девушку, что ему что-то кричала — информация доносилась будто из-под тощи ледяной воды, и куда-то показывала рукой. Но Томас отчётливо разобрал из динамиков, что мог спасти всех. Его кровь — это и есть лекарство. — Томми, — парню отчётливо показалось, что у него появились слуховые галлюцинации на фоне случившегося апокалипсиса. Но еле слышимое собственное имя из чужих уст вырвалось вновь. — Томми. — Ньют? Возникшие в поле зрения несколько пар рук слились с множеством знакомых голосов, что начали разделяться из всеобщего гула. — Давайте же, поднимаем его скорее, времени мало, — командовал Галли, старательно подымая дезориентированного Томаса. — Давай-давай, вставай, — говорил Минхо. — Ребята, нужно торопиться, — подключился Фрайпан. Бренда же молча оглядывалась по сторонам и знала, куда нужно бежать, чтобы успеть улететь отсюда. Томас не верил, что всё кончилось даже после того, как он, будучи раненным, всё же забрался на борт, смотрел, как Тереза падала вниз, даруя им шанс на счастливое будущее. Томас не верил, что всё кончилось, даже после пробуждения в Тихой гавани, где друзья, встретившие его в деревне, крепко поприветствовали не только словесно.  Желание не выживать, а именно жить бурлило, растекаясь приятным — до дрожи освежающим холодом по не утихнувшей разгорячённым крови в каждом сосуде, вене, артерии: Томасу не казалось, что теперь ситуация патовая и выход лишь один, исход которого будет заключаться в гибели десятков сотен людей.  Томас не верил, что всё кончилось, даже когда сидел рядом с лежащим и смотрящим на него полным благодарности взглядом Ньютом. Парень зашёл по наводке Минхо, который и был первым, кого он встретил после, судя по всему, крайне длительного сна.  — Выглядишь лучше меня, Томми.  Этих слов вполне хватило, чтобы Томас чуть ли не упал на колени перед койкой, спешно хватая руку Ньюта. Живой. Но Томас поверил, что всё кончилось, когда прочитал письмо, которое ему отдал Ньют. Сам парень до этого момента молча попивал воду из стакана, ожидая, пока тот закончит. — Ну что, Томми, получается, мы все пришли? — стрельнув взглядом на письмо, обратился к Томасу Ньют. Он же, смотря куда-то вдаль — где была безграничная вода, кивнул, а лёгкость в голове, на удивление, говорила об долгожданной пустоте. На душе ощущалась давно забытая лёгкость: она не отягощалась виной за множество смертей, коих, наверное, можно было избежать. Томас был уверен, что всё происходящее вокруг него сейчас — неизменный результат и нужно смотреть исключительно вперёд, собираясь с силами для достижения новых поставленных целей. Целей, из-за которых никому больше не придётся выбирать. Целей, из-за которых больше не придётся кем-то жертвовать. И целей, которые не принесут ни малейших сомнений, что они были поставлены зря. — Да, — Томас повернулся к парню: в чистых карих глазах плескалось пламя от костра спереди. — Мы пришли.