illicit affairs

Ему всегда казалось, что об эти острые скулы можно порезаться, поэтому он с особой осторожностью проводит по ним кончиками пальцев и ловит губами шумный вздох. Альфард тянется ближе, чтобы прижаться к нему бёдрами. Лайеллу нравится, когда он такой. Когда нет необходимости носить маску чопорности на лице, когда рядом нет его брата и сестры, которые могут быть живым воплощением слова «презрение». — Ты сегодня поздно, — бормочет Лайелл, зарываясь ладонью в тёмные волосы. — Вальбурга решила, что нужно провести время с семьёй, — криво ухмыляется Альфард. — И что вы делаете на семейных встречах? Дай угадаю, тема для обсуждения номер один — «Величие дома Блэков». Вторая — «Мы женимся на своих родственниках, потому что другие не достойны нас». Третья — «Магглорождённые уничтожают магический мир». — Надо же, ты точно там не был? Попадание на все сто, — хмыкает Альфард. Его руки пробираются под мантию, и даже через рубашку Лайелл чувствует холодное касание на своей пояснице. По коже бегут мурашки, и он прикрывает веки, просто ловя это мгновение. Нанизывая его, как цветную бусину на леску, плетя узор их истории. Для человека с такими ледяными голубыми глазами Альфард дарит ему тепло, которое никто никогда не давал. — Чего бы ты хотел сейчас? — шепчет Альфард, упираясь подбородком в изгиб его шеи. Он любил задавать вопросы, как будто всегда находился в поиске чего-то и никак не мог это обнаружить. Как если бродить в тумане, пытаясь разогнать его ладонями, чтобы улучшить видимость. Лайелл думает, что тот просто ещё не нашёл нужный вопрос, поэтому и верного ответа получить не мог. В чём смысл ключа без замка? — Остаться с тобой. Сегодня. Завтра. Навсегда. Между ними — эти тайные встречи, вырванные из привычной жизни минуты и часы. Ускользающее сквозь пальцы время, и, как ни старайся, его не задержать. Между ними что-то настоящее. Без ярлыков, навешанных другими, без долга и обязанностей, без мнимой правильности. Лайелл старается не думать о том, что будет после. После того, как они скинут свои галстуки: Альфард зелёный, напоминающий болотную трясину, а Лайелл синий, похожий на цвет океана, который они мечтают увидеть вместе. Они ловят счастье сейчас — этими нежными касаниями, глубокими поцелуями и долгими разговорами. Запираются в созданном ими самими мире на двоих. — Останься, — просит его Альфард, цепляясь пальцами за воротник рубашки, как будто пытается удержать равновесие. Словно он может упасть, и единственное, что его держит, — это Лайелл. Он готов стать для Альфарда якорем, если понадобится. Но почему Альфард кажется таким далёким даже в те мгновения, когда так близок? Почему Лайелл чувствует, что никак не может до него дотянуться? Словно он правда где-то там, на звёздном небе, ярко сияющий, но находящийся в стороне даже от других звёзд. Сколько ни тянись — никогда не окажешься достаточно близко. Тайные отношения, которые начинаются с тёмных коридоров и украдкой брошенных взглядов, обрекают сами себя ещё в начале. Как будто с самой первой встречи они перевернули песочные часы и всё это время старались не смотреть на падающие кристаллики. Но им семнадцать. Они ещё не знают этого. И всё это — лишь туманное будущее, о которое им придётся разбиться. Придётся повзрослеть и выучить этот урок. А пока они вплетаются друг в друга и любят так, как умеют: на надломе, на бурлящей искренности. Сейчас они любят. И этого достаточно.

***

Лайелл чувствует, что его сердце покрыто не меньшим количеством шрамов, чем кожа Ремуса. Каждая из этих полос отпечатывается на нём, напоминая: твоя вина. Если бы он мог, Лайелл бы принял каждый из них на себя. Все до последней крупицы боли, что переживает его сын. Но Ремус, вернувшийся на зимние праздники, ярко улыбается — и это дарит облегчение. — Ты писал, что нашёл друзей, — Лайелл кладёт ладонь на его макушку. — Да, — неуверенно соглашается Ремус, словно сам до сих пор не может поверить в это. — Я сделала горячий шоколад! — кричит Хоуп с кухни. — И тоже хочу узнать всё-всё! Лайелл любит её, как мирную гавань, в которой он нашёл покой после многолетнего шторма. Любит её тёплую улыбку, от которой у неё возле зелёных глаз собираются морщинки, её мягкий голос, запах персикового шампуня, которым пропахла их ванная. Любит то, насколько она не похожа на того, чьё имя он себе запрещает произносить даже в своей голове. Ремус обхватывает кружку, благодарно улыбаясь матери. — Ну так что? — Хоуп протягивает горячий шоколад Лайеллу, и он обвивает свободной рукой её талию. — Я хочу услышать все подробности. — Мы живём с ними в одной комнате. Питер Петтигрю, ты вроде работаешь с его отцом, — Ремус кидает взгляд на Лайелла. — Он в другом отделе, но мы пересекались, да, — соглашается Лайелл. — Джеймс Поттер, я до этого никогда не видел, чтобы кто-то был настолько гиперактивным, — смеётся Ремус. — Не понимаю, почему он решил выбрать в друзья такого, как я… — У него получается оторвать тебя от книг? — брови Хоуп взлетают вверх в насмешливом удивлении. — О, я уже хочу с ним познакомиться. — Да, он бы тебе понравился, — мягкая улыбка Ремуса говорит за него всё, что остаётся несказанным. О том, насколько важны для него эти люди. Лайеллу хочется прикрыть веки и поблагодарить Мерлина за то, что тот подарил его сыну счастье. Ремус так долго был одинок, отстранён от остальных детей из-за страха обнаружить его тайну или причинить вред. Он заслужил того, чтобы обрести немного радости в жизни. — И Сириус Блэк. Он первый из своей семьи попал на Гриффиндор, и ему целый месяц приходили вопиллеры… Лайелл уже не слышал ничего, что самозабвенно рассказывал Ремус. Фамилия обожгла его, как прикосновение к открытому огню. Как порез по старой ране, что ещё иногда до сих пор гноится. Ледяные голубые глаза. Скользящие по его шее губы. Останься. Удивительно, как легко одно слово может перенести тебя в прошлое. Словно всех этих лет, наполненных событиями, никогда не существовало. Лайелл зажмуривается, стараясь выбросить его из своей головы. Ему давно нет места в его жизни, в его мыслях, в его сердце. Лайелл потратил так много времени на то, чтобы это стало правдой, а не повторяемой себе мантрой. Хоуп касается его плеча, и он ловит её вопросительный взгляд. Но как он может объяснить ей, что она — его надежда, но его сердце всегда принадлежало лишь одному человеку?

***

Последние летние дни ещё греют теплом, но уже чувствуется дыхание осени. Он поднимает глаза от прилавка со сладостями, чтобы зацепиться зрачками за стоящую перед ним фигуру, и кислород перестаёт поступать в лёгкие. Альфард застывает на месте, не моргая и просто глядя на него, словно тоже не может поверить. Исчезает всё. Звуки вокруг. Тепло солнца. Прошедшие двадцать лет. Лайеллу снова семнадцать, он снова безнадёжно влюблён и ещё верит в то, что всё возможно. Он жадно всматривается в черты лица Альфарда; ему казалось, что время сточит их из его памяти, но с удивлением обнаруживает, что это не так. Словно тот был выпаян на изнанке его век, и стоило ему закрыть их, Лайелл каждый раз видел его. Возраст почти не изменил Альфарда, не стёр его красоту. Даже добавил ещё больше лоска. В тёмных волосах можно заметить нити серебра, но радужки всё те же — цвета Атлантического океана. Из-за его спины выныривает другой человек, тоже названный в честь звезды, чьё имя последние пять лет он слышал чаще, чем своё собственное. — Лунатик! — Сириус кидается к Ремусу, стоящему рядом с Лайеллом, и закидывает руку ему на шею, вынуждая склониться. Ремус мягко смеётся, высвобождаясь из хватки, но Лайелл замечает, как светятся карие глаза. Ох. Вот оно что. Лайелл узнает этот взгляд из тысячи. Он не раз замечал его в зеркале напротив. — Здравствуйте, — Сириус оборачивается к нему с яркой улыбкой. — Знакомьтесь, это мой дядя, Альфард Блэк. Один из немногих нормальных членов этой семьи, — фыркает он. — Альфард, это папа Ремуса, Лайелл. — Мы знакомы. Голос вызывает мурашки по коже. Сдирает с него последние остатки самообладания. За двадцать лет всё перегнивает. Это закон природы. Так почему тогда у него такое чувство, что не прошло и дня? Почему всё ещё так болит? — Правда? — Ремус удивлённо вскидывает брови. — Ты никогда не говорил, — обращается он к Лайеллу. Он замечает, как дёргается уголок губ Альфарда. — Мы вместе учились в Хогвартсе, — заставляет себя пояснить Лайелл. — Ого, — Сириус почти подпрыгивает на месте. — Вы дружили? Как мы? Лайелл видит, как пальцы Сириуса цепляются за запястье Ремуса, словно он даже этого не осознаёт, и думает: Да. Как вы. Только вы ещё об этом не знаете. — Не совсем, — он мягко улыбается. — Джеймс и Питер в квиддичном магазине, пойдём, — Сириус тянет Ремуса к выходу. — Увидимся потом! — кричит он на прощание Альфарду. Звёздные ночи. Тихие признания. Глубокие поцелуи. Всё это стоит сейчас прямо перед ним. Протяни руку — и поймай. Словно преодолей эти пять шагов — и не будет никаких двадцати лет. Звёзды всегда обманчиво близки. Лайелл выучил этот урок. Альфард оборачивается к окну, следя за удаляющимися спинами Сириуса и Ремуса. — У них должно получиться, — говорит он, и это похоже на удар. Лайелл мысленно продолжает то, что не было произнесено: У них должно получится то, что не получилось у нас. — Да, — соглашается он, наблюдая за тем, как Ремус зарывается ладонью в волосы Сириуса. Альфард устало ему улыбается, и эта улыбка похожа на лезвие. Двадцать лет. Бессонные ночи. Выстроенная по крупицам жизнь. Всё лопается мыльным пузырём, обнажая правду, от которой он так старательно пытался убежать. Двадцать лет. И Лайелл любит его всё с той же силой, что и в день последней встречи.