Не проси меня любить, я не умею

Дым от сигареты медленно поднимался вверх. Компания застыла, но Маша даже не пошевелилась, чтобы спрятать окурок. Она стояла, лениво опершись на кирпичную кладку корпуса, и смотрела на приближающегося директора с той самой долей безразличия, которая обычно выводит из себя людей, привыкших к безоговорочному авторитету. — Курим, значит? — голос Александра был мягким, почти вкрадчивым, но в нем слышалось то самое липкое высокомерие, которое Маша возненавидела с первой секунды. Он остановился в паре шагов, всем своим видом показывая, что он здесь — закон. Лаура сделала резкий шаг вперед, инстинктивно пытаясь заслонить девушек, её плечи были напряжены до предела. — Это моя вина, Александр Сергеевич, — голос Лукиной звучал сухо, профессионально, но Маша видела, как побелели её костяшки. — Я не досмотрела за группой. Маша почувствовала, как внутри всё переворачивается. Ей было тошно видеть, как Лаура унижается перед этим человеком, беря на себя чужую вину. Маша медленно выдохнула дым в сторону, не глядя на директора, и с едва заметной, холодной улыбкой произнесла: — Не стоит, Лаура Альбертовна. Мы взрослые люди. А Александр Сергеевич, я уверена, понимает, что в таком месте, как это, у ребят найдется миллион способов нарушить правила, если им станет скучно. Правда, Александр Сергеевич? Директор перевел взгляд на Машу. Его улыбка стала тоньше, опаснее. Он не ожидал, что «девочка из группы» заговорит с ним без тени подобострастия. — Мария, верно? — он проигнорировал Лауру, полностью переключившись на Машу. — Смелое заявление. Только вот порядок — это не только скука, это безопасность. — Безопасность — это важно, — согласилась Маша, нарочито спокойно туша окурок о подошву ботинка. — Особенно когда директор заботится о ней не только на словах, но и на деле. Мы обязательно учтем ваши предпочтения. Она подняла взгляд на него — прямой, изучающий, лишенный всякого страха. Это был взгляд равного, а не подчиненного, и Александр на мгновение замер. Она не угрожала ему — она просто дала понять, что видит его насквозь. — Вы весьма… наблюдательны, — в его голосе проскользнула холодная насмешка. — Но вернемся к дисциплине. В следующий раз разговор будет иным. Свободны. Мария не стала спорить. Она лишь коротко кивнула и, не оборачиваясь, направилась к дверям корпуса. Мари и ребята поспешили следом, чувствуя, как воздух вокруг них буквально искрит от напряжения. Когда они оказались в тихом коридоре, Маша остановилась, глубоко вдохнув, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Лаура вошла следом спустя мгновение. Её глаза метали молнии, она была в ярости от того, как Маша рискнула «играть» с директором. — Ты с ума сошла? — прошипела Лаура, подталкивая Машу к пустой комнате, чтобы укрыться от чужих глаз. — Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты привлекла к себе его внимание! Зачем тебе нужно было провоцировать его?! Маша молчала, глядя на Лауру. Её руки всё еще мелко дрожали, но она взяла себя в руки. — Ты видела его глаза, когда он смотрел на тебя? — тихо сказала Маша, подходя к ней ближе. — Если бы я промолчала, он бы почувствовал, что мы боимся. Он ищет слабость, Лаура Альбертовна. А я… я не дам ему этой радости. Лаура закрыла глаза, её плечи опустились. Она выглядела изможденной. — Ты думаешь, это защита, но это мишень, — она горько усмехнулась. — Ты еще не знаешь, на что он способен. Иди в комнату. И не попадайся ему на глаза. Я сама разберусь с этим, как и всегда. Маша хотела возразить, сказать, что они должны держаться вместе, но увидела, как сильно Лаура напугана. Она просто кивнула и пошла в свою комнату, зная, что этот короткий диалог был только началом. Теперь Александр Сергеевич будет смотреть на неё иначе. И это было именно то, чего она так отчаянно хотела избежать, но чего не смогла не сделать. Кабинет директора стал для Лауры местом, которое она физически ненавидела. Каждый раз, когда ей приходилось идти туда, в груди словно завязывался тугой узел, а к горлу подкатывала тошнота. Она стояла перед массивной дверью, заставляя себя выровнять дыхание. Стук. — Входи, — отозвался Александр из глубины помещения. Лаура вошла, стараясь не касаться дверного косяка. Кабинет был обставлен по-новому: директор заменил старую мебель на строгую, темную, что визуально съедало пространство, делая комнату похожей на холодный бункер. Александр сидел, изучая отчеты, но, стоило ей переступить порог, он медленно поднял голову. — Ты пунктуальна, Лаура. Это качество мне всегда в тебе нравилось. — Мы обсуждаем рабочее расписание, Александр Сергеевич, — она осталась стоять у самой двери, даже не думая приближаться к его столу. — Вы просили зайти. Он встал, не спеша обходя стол. Его движения были плавными, слишком уверенными. Лаура видела, как он наслаждается этой игрой, этим театром власти, где она вынуждена быть статистом. — Расписание… — он усмехнулся. — Конечно. Но мне кажется, нам нужно обсудить не только часы работы, но и климат внутри коллектива. Твоя воспитанница, Третьякова, сегодня проявила… чрезмерную активность. Лаура почувствовала, как внутри всё напряглось. Она знала, что он будет давить на эту точку, и от осознания того, что он использует Машу как инструмент, её начинало трясти от едва сдерживаемого бешенства. — Она подросток. Иногда эмоции берут верх, — ответила Лукина, стараясь, чтобы голос звучал сухо и официально. — Я провела с ней беседу. Больше это не повторится. — Повторится, — Александр подошел ближе. Лаура инстинктивно отступила, но уперлась спиной в закрытую дверь. — Она видит в тебе защитника, Лаура. И пока она чувствует, что может опираться на твое «крыло», она будет вести себя как дикий зверек. Он остановился, сократив дистанцию до неприемлемой. Лаура чувствовала запах его парфюма — тяжелый, удушливый. Она сжала кулаки, чтобы не оттолкнуть его, понимая, что любая физическая реакция будет им использована против неё. — Чего вы хотите от меня? — спросила она, глядя куда-то в сторону, лишь бы не встречаться с его взглядом. — Я хочу, чтобы ты вспомнила, кто мы друг для друга. Ты ведешь себя так, будто мы чужие люди, встретившиеся в коридоре. Но ты ведь знаешь, что это не так. Лаура сглотнула ком в горле. Она ненавидела этот разговор, ненавидела эту комнату и то, как он позволял себе говорить с ней. — Твое прошлое, — продолжал он, понизив голос, — не должно мешать твоему будущему. Я могу сделать так, чтобы у Марии были лучшие условия, чтобы её будущее было обеспечено. Но для этого мне нужно твое доверие. — Доверие нельзя купить, Александр, — она едва не перешла на «ты», но вовремя одернула себя, чувствуя, как внутри закипает ненависть. — Особенно угрозами в сторону моих подопечных. — Это не угрозы, — он улыбнулся, и эта улыбка была до боли знакомой и омерзительной. — Это предложение партнерства. Подумай об этом. В этот момент дверь кабинета дрогнула. Маша, проходившая мимо по коридору, случайно задела её плечом. Лаура через узкую щель в дверном проеме на долю секунды увидела встревоженное, напряженное лицо девушки. Маша не ушла. Она замерла за дверью, прислушиваясь. Сердце Лауры пропустило удар. Если он поймет, что она здесь… — Я пойду, — резко сказала Лукина, не дожидаясь его ответа. — Мне нужно готовиться к занятиям. — Уходи, — согласился Александр, не сводя с неё глаз. — Но помни: всё, что происходит здесь, остается здесь. А то, что происходит за дверью… зависит от тебя. Лаура вышла из кабинета, стараясь не смотреть по сторонам. Она почти физически чувствовала взгляд Маши, которая пряталась за выступом стены в десяти метрах. Лукина направилась к лестнице, ускоряя шаг. Она понимала: Маша всё слышала. И теперь её ревность, смешанная с недоверием к происходящему, могла привести к катастрофе. Она свернула в узкий коридор, надеясь остаться одна, но тут же услышала легкие, быстрые шаги за спиной. Маша нагнала её, схватив за локоть и развернув к себе. — Вы говорили обо мне, — это был не вопрос. Это было утверждение, полное боли и того самого детского непонимания, почему её воспитательница вынуждена терпеть подобное. — Что он хотел? О каком «партнерстве» шла речь? В коридоре было душно, несмотря на то, что за окнами давно царил декабрь. Лаура чувствовала, как на неё давят стены. Рука Маши на её локте сжималась всё сильнее, словно девушка пыталась через этот контакт вытянуть из неё ответы, которых та не могла дать. — Маша, отпусти, — голос Лауры звучал непривычно сухо. Она не хотела проявлять мягкость, потому что знала: любое проявление слабости сейчас заставит Машу копать глубже, а этого допустить было нельзя. Маша разжала пальцы, но не отступила. Её глаза, полные тревоги и ярости, не отрывались от лица Лауры. — О каком партнерстве он говорил? — повторила девушка, делая шаг ближе. — Ты ведь понимаешь, что он пытается загнать тебя в ловушку? Ты как будто… как будто позволяешь ему это. Лаура горько усмехнулась, поправляя воротник своей блузки, словно он душил её. — Я не позволяю, Маша. Я пытаюсь выжить в этой ситуации с минимальными потерями для всех нас. Пойми, он директор. Он сейчас — абсолютная власть в этом корпусе. Любое моё резкое движение — это удар по тебе. — Мне не нужна такая защита! — Маша нервно провела рукой по волосам, её голос сорвался на полушепот. — Если цена моей безопасности — это ты, стоящая перед ним в его кабинете и выслушивающая его дерьмо, то я не хочу такой безопасности. Они обе замолчали. По коридору эхом разносились далекие крики ребят из столовой — обычный шум детдомовской жизни, который сейчас казался Лауре издевательски громким. Она посмотрела на девушку — на эту молодую, импульсивную, искреннюю Машу — и почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Как ей объяснить, что этот «партнер» из кабинета директора знает о ней такие вещи, которые могут разрушить всё, что они с таким трудом строили последние месяцы? — Маша, иди в свою комнату, — мягче добавила Лаура, делая шаг в сторону. — Мне нужно закончить с бумагами. — Опять ты прячешься, — бросила Маша, разворачиваясь. Она не ушла сразу. Она стояла к ней спиной, её плечи мелко дрожали. — Знаешь, я всё больше начинаю думать, что ты не просто так с ним споришь. Ты боишься не только за меня, правда? Ты боишься, что если ты его окончательно пошлешь, он расскажет что-то такое, что разрушит твою идеальную репутацию. Лаура замерла. Эти слова, как ледяная игла, вонзились прямо в сердце. — Ты не понимаешь, о чем говоришь, — почти шепотом произнесла Лукина. — Может, и не понимаю! — Маша резко обернулась. В её глазах не было ненависти, только глубокое, невыносимое разочарование. — Но я вижу, что ты отдаляешься. Каждый раз, когда ты выходишь из его кабинета, ты становишься… другой. Холодной. Будто он вытягивает из тебя всё тепло, которое ты даришь мне. Маша быстро развернулась и почти бегом скрылась за поворотом лестницы. Лаура осталась стоять в полумраке пустого коридора. Она знала, что Маша была права. Александр не просто давил на неё — он методично отравлял всё, к чему она прикасалась. Лаура прислонилась лбом к прохладной штукатурке стены. Тишина коридора внезапно показалась ей пугающей. Она чувствовала, как внутри сгущается тревога: Маша стала подозрительной, дистанция между ними, которую так бережно хранила Лаура, начала трещать по швам. И самое страшное — она видела, как Маша начинает отдаляться не только от неё, но и от своего привычного круга общения, замыкаясь в собственных догадках. Ей нужно было действовать, но каждое её действие сейчас казалось ей ошибкой. Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, но оно лишь болезненно ныло в груди. Казалось, вокруг неё сжималось кольцо, и единственное, чего она хотела сейчас — это просто сбежать. Но бежать было некуда. Лаура медленно побрела по коридору, чувствуя себя опустошенной. Каждое слово Маши отдавалось эхом в пустой голове. Она знала, что должна была догнать её, объяснить, что её «холодность» — это лишь броня, попытка уберечь Машу от того, что Александр готовит в тени своего кабинета. Но ноги казались тяжелыми, а воля — скованной невидимыми цепями. В следующие дни обстановка в детдоме стала напоминать жизнь на пороховой бочке. Александр Сергеевич перестал играть в «доброго директора». Теперь его присутствие ощущалось везде: он внезапно появлялся на пороге, когда Лаура проверяла уроки у младших, вызывал её на бессмысленные совещания, которые длились часами, и, что хуже всего, начал проявлять подчеркнутое внимание к Маше. Он вызывал её к себе под предлогом «улучшения успеваемости», задавал вопросы о её планах на будущее, при этом постоянно упоминая Лауру Альбертовну в таком контексте, что Машу каждый раз передергивало от омерзения. — Лаура Альбертовна — ценный сотрудник, — говорил он, глядя Маше в глаза с той самой липкой, фальшивой доброжелательностью. — Но иногда её излишняя привязанность к подопечным мешает ей видеть объективную картину. Ты ведь понимаешь, о чем я, Мария? Маша сжимала кулаки под партой до побелевших костяшек. Она молчала, глядя в окно, и чувствовала, как внутри закипает настоящий, черный пожар. Она не могла ответить — директор был слишком осторожен, чтобы дать ей формальный повод для жалобы, но его слова были ядом, который медленно отравлял всё вокруг. Вечером, после очередного такого разговора, Маша оказалась в общей комнате. Здесь было невыносимо шумно: кто-то спорил, кто-то смеялся, Мари что-то рассказывала, перебивая себя на полуслове. Маша сидела на краю своей кровати, чувствуя себя в этом хаосе абсолютно чужой. Ей некуда было деться — ни одного квадратного метра тишины, чтобы просто вдохнуть. Она чувствовала, что теряет контроль. Раньше, когда ей было плохо, она могла прийти к Лауре, спрятаться за её спокойствием. Теперь же Лаура сама была на грани, издерганная, бледная, с постоянно опущенными глазами. «Я не могу больше её этим грузить», — думала Маша, глядя в пол. — «Она и так почти сломлена из-за меня». Внезапно воздух в комнате стал казаться густым и тяжелым, как кисель. Маша почувствовала, как сердце начинает биться в ритме, с которым она уже не могла справиться. В груди разлился ледяной холод, переходящий в удушье. Стены общей комнаты начали медленно давить, сужаясь, сжимаясь до размеров клетки. Паническая атака накрыла её внезапно — мир вокруг начал расплываться, голоса ребят превратились в невнятный, давящий гул. «Мне нужно уйти. Сейчас же. Иначе я просто закричу». Она резко вскочила, сбив подушку с кровати. Мари удивленно посмотрела на неё: — Маш, ты куда? Скоро отбой. Маша ничего не ответила. Она пронеслась мимо подруги, почти не чувствуя пола под ногами. Ей было всё равно, что будет потом. Ей было всё равно, что это нарушение правил, что её могут наказать, что Лаура Альбертовна снова будет выглядеть виноватой в глазах директора. Ей нужно было только одно — вдохнуть холодный воздух, чтобы хоть немного унять этот пожар в груди. Она не стала пробираться через главный выход, где её могли заметить дежурные. Вместо этого она знала узкий лаз в подсобном помещении, через который можно было выбраться на задний двор. Маша выбралась наружу, кусая губы до крови, лишь бы не выдать себя всхлипом. Холодный декабрьский воздух ударил в лицо, заставив её на секунду замереть. Она побежала. Сквозь сугробы, мимо спящего корпуса, прочь от этого дома, который еще вчера казался ей единственным пристанищем, а сегодня превратился в тюрьму. Она бежала, пока легкие не начало жечь, а ноги не стали свинцовыми. Паника постепенно отступала, оставляя после себя лишь липкую, пустую тишину. Маша остановилась у старого забора на окраине территории интерната, тяжело дыша. Она была одна в темноте, и в этот момент одиночество, которого она так боялась раньше, показалось ей единственным спасением. Железный забор оказался выше, чем казалось в сумерках. Маша, едва не потеряв равновесие, зацепилась пальцами за острые края секций, чувствуя, как холодный металл обжигает кожу. В одном рывке, подтянувшись на одних лишь руках, она перевалилась через край. Приземление в сугроб вышибло из неё остатки воздуха, но она даже не вскрикнула. Она стояла на пустынной улице, одетая лишь в тонкую толстовку, которая мгновенно пропиталась ледяным ветром. Ни денег, ни телефона — ничего, кроме жгучего желания оказаться как можно дальше. Снег неприятно холодил лодыжки, а пальцы в карманах сжались в кулаки так сильно, что начали неметь от мороза. Маша шла, не разбирая дороги, покуда зубы не начали выбивать дробь, а кожа не пошла мурашками. Она чувствовала себя абсолютно пустой, словно её выпотрошили изнутри. И тут, когда пальцы ног уже почти перестали слушаться, её взгляд зацепился за тусклый, но манящий свет неоновой вывески за углом. «Бар 7» — гласила облупившаяся табличка. Внутри было тепло, пахло корицей, дешевым виски и чьим-то парфюмом. Маша вошла, дрожа всем телом, и остановилась у барной стойки, чувствуя себя неуместно в своей легкой одежде. — Ты выглядишь так, будто сбежала с другой планеты, а не с улицы, — раздался рядом уверенный, чуть хрипловатый голос. Маша обернулась. На соседнем стуле сидела молодая женщина с короткими темными волосами и внимательным, почти материнским взглядом. Она была одета в элегантный кардиган, который так резко контрастировал с обшарпанной обстановкой бара, что казался почти инородным. — Можно сказать и так, — отозвалась Маша, кутаясь в толстовку. — Заблудилась. Женщина не стала задавать лишних вопросов. Она лишь кивнула бармену и через минуту перед Машей оказался яркий, дымящийся коктейль. — Выпей. Это согреет быстрее, чем любая батарея, — она улыбнулась, и эта улыбка была удивительно искренней. — Я Марина. А ты? — Маша. — Приятно познакомиться, Маша. Знаешь, я в твоем возрасте тоже сбегала. Правда, не в одной толстовке, а в папином пальто, которое мне было по колено. Они разговорились. Марина оказалась на удивление легким собеседником. Она не давила, не спрашивала о детдоме или о том, почему Маша оказалась здесь в такой мороз. Она рассказывала о своей работе в издательстве, о том, как однажды поняла, что жизнь — это не только списки правил, но и право на ошибку. Маша, до этого сжатая в комок напряжения, постепенно начала расслабляться. Алкоголь мягко разливался по венам, изгоняя из тела ледяную дрожь. — Знаешь, — сказала Марина, глядя на Машу поверх края бокала, — иногда побег — это единственный способ увидеть небо без решеток. Но в следующий раз, когда решишься на подобное, надень хотя бы пальто. Поверь, свобода куда приятнее, когда ты не дрожишь от холода. Маша рассмеялась — впервые за последние несколько недель по-настоящему, без горечи. Она смотрела на новую знакомую и думала о том, что мир, оказывается, намного шире, чем коридоры интерната и кабинет Александра. В этой случайной встрече было что-то магическое, то, что позволяло ей хоть на час забыть о Лауре, о директоре и о той катастрофе, которая ждет её по возвращении. Они болтали о пустяках — о музыке, о книгах, о том, как странно устроены люди. Маша чувствовала, что впервые за долгое время её слушают. Просто слушают, не пытаясь воспитать или использовать. И в глубине души, где-то под толстым слоем страха, зарождалось опасное, но притягательное чувство: а что, если можно просто не возвращаться?