Не проси меня любить, я не умею

Маша стояла посреди двора, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Воздух, пропитанный предгрозовой влажностью и чем-то неуловимо чужим, казался теперь удушливым. Исчезновение Лауры — не просто увольнение, это была стирающая ластиком реальность, в которой они только-только начали дышать полной грудью. — Нас водят за нос, — Мари подошла со спины, её голос дрожал, но в нём пробивалась сталь. — Слышала, что сказала та серая мышь в кабинете? «Инвентаризация». Они не просто меняют персонал, они меняют всё здание. Ты заметила, что сменили даже вывески в коридорах? Маша медленно обернулась. Она действительно не обращала внимания на детали, охваченная паникой, но теперь, присмотревшись, увидела: даже плакаты на стенах, которые висели здесь годами, были другими. Свежими, без привычных потертостей. — Это не инвентаризация, Мари. Это зачистка, — тихо произнесла Маша. — Лаура не могла уйти просто так, даже если дядя Миша её видел. Она бы оставила хоть что-то. Хоть слово, хоть намёк. Маша вдруг вспомнила вчерашний разговор в коридоре. Лаура упоминала, что её имени пока нет в списках на вылет — «пока что». Значит, она что-то знала? Или догадывалась? — Мы идем в её комнату, — решительно сказала Маша. — Ещё раз. Тщательно. Если она прощалась с самым дорогим, что у неё было — со мной, — то она обязательно оставила след там, где мы чувствовали себя в безопасности. Они проскользнули мимо поста охраны, пока дядя Миша был занят приемом ящиков с новой формой. Комната Лауры встретила их стерильной тишиной. Маша начала буквально разбирать всё по частям: она отодвигала мебель, проверяла стыки плинтусов, даже заглянула под подкладку штор. — Маш, ты с ума сойдешь, — Мари с тревогой наблюдала за подругой. — Они же всё вычистили. — Нет, — Маша замерла возле подоконника. Она заметила крошечный, почти невидимый надлом на дереве, там, где обычно стояла настольная лампа. Лаура всегда была перфекционисткой, она бы не допустила такой царапины. Маша с силой надавила на край подоконника, и тонкая деревянная панель с едва слышным щелчком отошла. Внутри лежал маленький, обшарпанный блокнот — тот самый, в котором Лаура записывала свои мысли, когда думала, что её никто не видит. Маша дрожащими пальцами открыла его. Там была всего одна страница, заполненная размашистым, спешным почерком: «Машенька, прости меня. Я должна была уйти так внезапно, и я не могу сейчас объяснить почему. Всё случилось слишком быстро. Пожалуйста, будь осторожна и береги себя. Ты для меня всегда была самым важным человеком в этом мире, и каждый момент, проведенный рядом, был для меня бесценным подарком. Прощай, мой дорогой человек. Пусть в твоей жизни будет больше света, чем было здесь». Маша перевернула страницу, но дальше было пусто. Лаура не оставила ни адресов, ни подсказок. — Что там? — Мари затаила дыхание, видя, как бледнеет лицо подруги. Маша медленно закрыла блокнот и спрятала его под футболку. — Там прощание, — тихо сказала Маша, глядя в пустоту. — Она не вернется. С того дня жизнь Маши превратилась в медленное угасание. Она перестала нормально есть, часами сидела, глядя в одну точку, и полностью отстранилась от тех, с кем раньше общалась, включая Мари. Новое начальство, холодное и методичное, словно специально бередило рану: воспитательница постоянно напоминала ей, что «прежних порядков больше нет», что Лаура была лишь временным звеном, которое не стоило привязанности. Каждое такое напоминание звучало как удар хлыстом. По ночам Маша металась в бреду. Она часто просыпалась в ужасе от собственного крика, инстинктивно протягивая руку к пустой кровати, надеясь нащупать знакомую ткань или услышать тихое дыхание. Всхлипы в подушку стали единственным саундтреком её одиноких ночей. Она понимала: чтобы не сломаться окончательно, нужно исчезнуть. Побег случился тихо, под покровом ночи. Маша не собирала вещей — ей нечего было забирать, кроме боли. Она просто перелезла через невысокий забор, стараясь не оглядываться на окна, где когда-то светился кабинет Лауры. Она скиталась по городу, прячась в подворотнях и заброшенных зданиях, пытаясь осознать, как жить в мире, где её лишили опоры. К тому моменту, как в интернате наконец обнаружили её отсутствие и, не зная, что предпринять, дрожащими руками набрали номер Лауры из старых архивных записей, Маши не было в стенах учреждения уже почти двое суток. — Лаура Альбертовна? — голос воспитательницы дрожал. — У нас ЧП. Ваша подопечная, Маша, сбежала. Мы не знаем, где её искать. Может, вы знаете её тайные… места? адреса знакомых? Её нет уже двое суток. На другом конце провода повисла тяжелая тишина. — Я сама с этим разберусь, — голос Лауры прозвучал глухо. Она сбросила звонок, и телефон с глухим стуком упал на полированную поверхность стола. В кабинете, пропахшем казенным уютом, стояла звенящая тишина. Она знала: двое суток. Маша была одна в этом городе уже двое суток. В мире, который не прощает слабости, где каждый шаг мог стать последним. Лаура не стала медлить. Она бросила все дела, наспех накинула пальто и села за руль. Она объехала все места, где, как ей казалось, Маша могла укрыться — старый парк, заброшенные площадки на окраине, — но всюду находила лишь холодную пустоту. Надежда таяла с каждой минутой, сменяясь липким, удушающим ужасом. Она нашла её совершенно случайно в круглосуточном магазине, куда зашла, надеясь купить воды и пачку сигарет, чтобы притупить дрожь в руках. Маша стояла у стеллажей с алкоголем. Рядом переминался с ноги на ногу незнакомый парень, а с ними была какая-то девушка — Лаура никогда её раньше не видела. Незнакомка выглядела вызывающе: в дешевой кожаной куртке, с дерзкой стрижкой и глазами, в которых читалось полное безразличие ко всему миру. Она с каким-то холодным, механическим спокойствием открывала вторую бутылку, даже не взглянув на тех, кто проходил мимо. Маша выглядела чужой, осунувшейся, с лихорадочным блеском в глазах, она уже явно была нетрезва. Лаура замерла. В горле встал ком. Она сделала шаг навстречу, её голос прозвучал почти как мольба: — Маша? Девушка обернулась не сразу. Когда их взгляды встретились, в глазах Маши на секунду мелькнуло узнавание, которое тут же сменилось обжигающей яростью. Она покачнулась, сжимая в руке бутылку, словно это был её единственный щит. — Смотрите, кто явился, — Маша криво усмехнулась, отступая назад. Лаура, не обращая внимания на недоуменные взгляды незнакомцев, схватила Машу за локоть и потянула в сторону, пытаясь увести её из душного помещения к машине. — Маша, нам нужно поговорить. Немедленно. Идем. — Отпусти! — Маша рванулась, вырываясь из захвата. Она ударила плечом по полке с товарами и, перекрывая гул холодильников, закричала прямо посреди магазина: — Ты оставила меня! Ты просто взяла и бросила меня одну, как это делают все! Ты ничем не лучше их! Покупатели начали оглядываться. Лаура, бледная как полотно, силой прижала Машу к стене, закрывая её собой от любопытных глаз. — Тише, прошу тебя, — шептала она, чувствуя, как внутри неё всё разрывается от боли. — У меня не было выбора. Саша угрожал мне. Он обещал сообщить в полицию обо всем, что было в интернате, если я не уеду с ним. Он обещал сделать твою жизнь в интернате невыносимой, а меня — просто посадить. Он уничтожит нас обеих, Маша. — Лжешь! — Маша отталкивала её, но в голосе проскользнула надломленная нотка отчаяния. — Где ты? Где ты сейчас живешь, раз так печешься о моей безопасности? — Я вернулась в военное училище, — призналась Лаура, глядя Маше прямо в глаза. — Он теперь там главный. Он контролирует каждый мой шаг, Маша. Маша не поверила. Она с силой оттолкнула Лауру, её глаза наполнились слезами ненависти и неверия. — Ты вернулась к нему? Ты выбрала его власть? Ты просто хочешь, чтобы я отстала! Лаура сделала шаг вперед, пытаясь коснуться её плеча, пытаясь вызвать хоть какой-то отклик, какое-то чувство, кроме этой разрушительной ненависти. — Посмотри на меня, — умоляла она. — Я делаю это только для того, чтобы Саша не сломал твою жизнь и не отправил меня за решетку. Я вынуждена играть по его правилам, чтобы он не тронул тебя. Но я обещаю — я найду выход из этой клетки. Я вырвусь, я найду способ, и я вернусь к тебе. Маша на секунду замерла, борясь с желанием нагрубить ей или ударить, но под тяжелым, умоляющим взглядом Лауры её сопротивление вдруг обмякло. Она нехотя, спотыкаясь, сделала шаг за ней. Выйдя из магазина в прохладную ночь, они добрались до машины. Лаура открыла дверь заднего сидения и Маша, словно потеряв остатки сил, опустилась на сиденье. Лаура села следом, и в замкнутом пространстве автомобиля, где пахло дорогим парфюмом и тревогой, они остались наедине, чтобы наконец договорить. Лаура сидела, вцепившись пальцами в край кожаного сиденья. Её плечи, привыкшие быть каменной опорой, теперь заметно дрожали. Она не смотрела на Машу, боясь увидеть в её глазах то, что ранило сильнее любой угрозы Саши — разочарование. — Ты должна понять одну вещь, — начала Лаура, и её голос в замкнутом пространстве звучал непривычно тонко. — Его власть в училище... это не просто статус. Это система, в которой я — лишь разменная монета. Он следит за каждым моим шагом, за каждым моим звонком. Если он поймет, что я нарушила запрет и приехала сюда, если он узнает, что я пыталась тебя найти... он не остановится перед тем, чтобы уничтожить всё, что у нас когда-либо было. Маша молчала, вглядываясь в полумрак. Лицо Лауры, освещенное лишь случайным светом уличного фонаря, казалось изможденным. Маша перевела взгляд на её губы, потом в глаза, и внезапно внутри что-то оборвалось. Прямой вопрос сорвался с её губ прежде, чем она успела его обдумать: — Ты спала с ним? — голос Маши дрогнул, в нём смешались страх и острая, колючая ревность. Лаура вздрогнула, словно от удара. Она резко повернулась к Маше, её глаза расширились от искреннего возмущения, смешанного с болью. — Маша, как ты могла... — она замолчала, перехватывая дыхание, и твердо, с нескрываемым отвращением в голосе, ответила: — Конечно, нет. Никогда. Даже если бы он угрожал мне смертью, я бы не позволила ему коснуться меня. Между нами нет и не может быть ничего, кроме этой проклятой игры, которую он ведет. Маша облегченно выдохнула, и это было почти слышно в тишине салона. Напряжение в её плечах немного спало, она подалась ближе, вглядываясь в лицо Лауры, словно ища подтверждение её словам в каждой морщинке. — Тогда зачем это всё? — тихо спросила Маша, придвигаясь еще ближе. — Что ему вообще от тебя нужно? Если не ты сама... то зачем он держит тебя там, на этой должности, при себе? Какая ему от этого выгода? Лаура отвела взгляд, глядя в темное окно, за которым медленно падал дождь. — Ему нужно мое имя, мой авторитет в определенных кругах и моя способность управлять процессами, которые ему не под силу, — призналась она глухо. — Он хочет использовать мой талант и мою репутацию, чтобы укрепить свою власть в училище и сделать его показательным объектом. Я для него — идеальная витрина. Мой ум, мой опыт — это те инструменты, с помощью которых он планирует подняться выше по карьерной лестнице. Он превратил мою жизнь в свою инвестицию. Воздух в машине снова стал тяжелым. Маша почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Вся та ярость, что кипела в ней эти два дня, вдруг испарилась, сменившись жалостью и жгучим желанием защитить. Маша медленно подалась вперед. Она прильнула к Лауре, утыкаясь лицом в её плечо, в знакомый, почти забытый запах, и в тот же миг плотина прорвалась. Маша обняла её так крепко, словно пыталась прирасти к ней, не давая больше никуда уйти. Тишину салона нарушили её глухие, надрывные рыдания. Она плакала от обиды, от страха, от облегчения, что Лаура — вот она, здесь, и она не уходит. Лаура замерла на секунду, а затем осторожно, но настойчиво обняла её в ответ, прижимая к себе так сильно, как только могла. — Тише, родная, тише... — шептала она в волосы Маши. — Я здесь. Я никуда не уйду прямо сейчас. Я всё исправлю, слышишь? Я вернусь к тебе, как только у меня будет хоть малейший шанс.