I Think We're Doomed

      Всё как прежде.       Одной из нескольких неизменных для Чонгука вещей стала больница: побитая временем, полупустая, казалось, холодная даже в жаркие дни. У входа ошиваются курящие пациенты – в воздухе вечно витает въедливый запах табака. В ушах застревает вой сирен машин скорой помощи и скрип несмазанных колёс больничных каталок. Порой всё настолько плохо, что бывает даже страшно смотреть на лица людей, заботливо размещённых на них.       Врачи бегают, переговариваются, излучают страх и нерешительность, которые вполне успешно прячут за маской уверенности. И лишь единицам дано понять, что они профессионально скрывают глубоко внутри.       Всё это ужасно давит, рушит и ломает что-то внутри, вселяет страх, что он, Чонгук, никогда и ни за что не сбежит отсюда, что это его персональный ад, который никогда не закончится, ведь виноват он сам. Ведь он абсолютно точно сам довёл себя до такого состояния, а эти мучения – справедливое наказание.       Может, так и есть?       Чонгук часто встаёт у зеркала и, смотря в свои же глаза, размышляет, есть ли смысл бороться ради будущего, если он этого будущего совсем не хочет. Если этого будущего, кажется, уже нет. Возможно, никогда и не было. Никакого света в конце тёмного коридора.       Может, он ошибается?       У любой ситуации всегда есть светлые стороны, верно? Во-первых, Чонгук определённо знает, ради кого ему стоит бороться – его старший брат по совместительству являющийся наркологом в этой же больнице. Несмотря на разницу в возрасте, составляющую десять лет, Чонгук и Сокджин всегда были близки. Удивительно, ведь настолько тёплые отношения между братьями встречаются очень редко. Иногда это можно назвать заслугой родителей, но не в этом случае. Во-вторых, на улице лето: любимое время года Чонгука. Самое беззаботное, самое увлекательное и, что для него немаловажно со школьных времён – оно самое свободное. Последнее, что необычно, является и минусом, ведь однажды его вседозволенность и отсутствие минимального контроля буквально перевернули всю его жизнь.       У Чонгука нет родителей. Гипотетически, может, они и есть, но фактически их нет. Такое ощущение, будто их никогда и не было. В воспитании младшего сына они не играли никакой роли. Чонгук скорее назовёт Сокджина отцом, нежели позволит себе выразиться так в отношении мужчины, что является его отцом на самом деле.       У Чонгука с Сокджином разные отцы, оттого и разные фамилии. Сокджин любит своего отца и до сих пор поддерживает с ним связь. Чонгуку мало что известно о нём, но он точно знает и видит на живом примере, что это хороший человек, которому действительно можно доверять. Однако сблизиться с ним младший никогда не пытался. Не видел смысла. Он как был для него чужим, так чужим и остался.       Сокджин забрал Чонгука из дома, как только ему исполнилось восемнадцать лет. Нетрудно воспроизвести в голове все заботы человека, который целиком и полностью несёт ответственность за своего восьмилетнего брата: собрать Чонгука в школу, спустить последние деньги на еду, на одежду для растущего по часам брата, оплатить съёмное жильё, так ещё и совмещать всё это с учёбой в, на минуточку, медицинском университете, требующем куда больше внимания, чем любой другой. В то же время нужно менять одну подработку на другую, теряя драгоценные часы сна, чтобы иметь хоть какие-то деньги на все эти расходы. Благо рядом всегда был отец Сокджина, который в случае чего помогал всем, чем мог. Чонгук с детства привык называть его мистер Ким – коротко и понятно, в меру официально. И самого «мистера» это ничуть не обижало, даже умиляло.       Сокджин ненавидит мать, но ещё больше ненавидит отца своего младшего брата. Он всегда считал его эгоистичной сволочью, которая отлично умеет строить из себя героя, но совершенно не умеет нести ответственность за свои поступки, за свою семью, за своего ребёнка, в конце концов. Чонгук ненавидит своих родителей чуть меньше. Наверняка из-за того, что он почти их не помнит, зная только по чужим рассказам. В любом случае выпивали они чересчур много и регулярно, а застать их в трезвом состоянии не представлялось возможным. Наверняка именно это и послужило причиной, по которой Сокджин в своё время выбрал именно наркологию в качестве сферы, в которой хотел развиваться далее.       Наверное, будет ошибкой утверждать, что Чонгук рос в плохих условиях, потому что это правда не так. Но у Чонгука не было никакого надзора, почти не было привычных многим моральных проповедей, а всё, что он видел дома – это уставший, всегда сонный и еле живой старший брат, который даже в таком плачевном состоянии умудрялся давить из себя замученную улыбку, говоря, что всё в норме, что скоро настанут счастливые времена как для него, так и для Чонгука. Отец часто говорил Сокджину эти слова, когда тот был несовершеннолетним и только начинал планировать их побег. Старший брат в памяти Чонгука – это человек, который никогда не показывал, насколько ему плохо и тяжело. Он всегда старался уберечь своего маленького и беззащитного брата от негатива, которого Сокджину и так хватало с лихвой, а разговоры об этом, так или иначе, сделали бы ещё больнее, заставляя переживать всё заново. Но был ли Чонгук таким беззащитным, каким казался?       Нет, детство Чонгука не было плохим. Оно было достаточно ярким, запоминающимся, весёлым и насыщенным разными экстремальными развлечениями неблагополучных детей. Именно в компанию таких детей он и попал, потому что сам был таким же. Дети росли, он рос вместе с ними. Постепенно компания кого-то теряла, приобретая другого взамен. Тогда-то в ней и появился его будущий лучший друг. Он, как обычно бывает, перевёлся в школу, в которой учился Чонгук. Смена учебного заведения, как оказалось позже, была у него не первая, ведь парень был проблемным с раннего детства. Подружились они очень быстро и просто: их фамилии оказались одинаковыми, а его имя было легко запоминающимся, так что именно этим он Чонгуку изначально и понравился. Его звали Чон Хосок. В момент их знакомства, наверное, вся эта история и началась. Чонгуку было всего около семнадцати.       Это произошло летом перед одиннадцатым классом.       /flashback/       Сегодня Чонгук вернулся домой в половине двенадцатого. Ночью. Намного позже, чем обычно. На календаре июнь, поэтому поводов переживать за младшего нет: темнеет сейчас не так рано. Но Сокджин всегда переживает за брата. Издержки прошлого.       Чонгук застал Сокджина, практикующего нарколога уже как второй год, за просмотром графика дежурств на грядущий месяц, вывешанный на холодильник для удобства.       — Чонгук, — старший оборачивается на звук захловнувшейся двери, недовольно хмурит брови в попытках не выдать свою тревогу, — я тебе не мама, но... — не отводя взгляда, хватает со стула подушку и кидает прямо в Чонгука, удачно попадая в свою цель. — какого хрена ты возвращаешься домой так поздно?       Но от Чонгука не последовало реакции в виде наигранного изображения боли или заразительного смеха, как это бывает обычно. Он просто продолжил стоять в пороге, прожигая пол пустым взглядом. Теперь его боль не казалась наигранной.       Сокджин рванул к порогу.       — Чонгук? — он слегка наклонился, пытаясь заглянуть в лицо младшего. Он отчётливо увидел намертво застывшие мокрые дорожки на его щеках, красные от, очевидно, слёз, глаза и крепко сжатые челюсти. Его зубы так и норовят заскрипеть от такого напора. Затем, опустив взгляд, заметил трясущиеся пальцы, сжатые в кулаки. — Гу, Боже мой, что произошло?       — Джин, я... Он... — Чонгук замялся. Он закрыл глаза и снова сомкнул челюсти, стараясь быть сильнее кома в горле, но слёзы лишь хлынули с новой силой. — не говори, что это моя вина! — он перешёл на крик, но голос ломался на каждом слове.       — Гу, всё хорошо. Я уверен, что это не твоя вина. Я рядом, — старший попытался приобнять его, но в ответ получил сильный толчок в грудь.       — Да ни хрена не хорошо! Ни хрена, Джин, ты слышишь? — взгляд Чонгука за секунду стал полным сожаления и вины. — Прости меня... — его глаза забегали, он стал заламывать всё ещё трясущиеся пальцы. — Джин, пожалуйста, прости, просто я...       — Эй... — Сокджин мягко улыбнулся, заговорил полушёпотом. — я пока не знаю, что произошло, но будь уверен: всё можно исправить, — последнее он сказал растягивая, внушая. Это звучало так убедительно, что, не будь Чонгук в нынешней ситуации, даже смог бы окончательно успокоиться. — А теперь глубоко вдохни, медленно сядь за стол и, если ты готов, расскажи всё по порядку.       Чонгук повиновался. Он всегда становится спокойнее в его присутствии. И он, конечно, готов рассказать. Он готов рассказать брату абсолютно всё.       — Ты, наверное, опять ничего не ел весь день? Я приготовил кое-что, — Сокджин великолепно готовит. Пришлось научиться за годы проживания с маленьким Чонгуком. — Всё как ты любишь, уверяю! — позитивный настрой старшего стремительно притуплял эмоции Чонгука.       — Ты как всегда прав, — обессиленно выдыхает тот.       Одобрительно кивнув, Сокджин беззвучно поставил на стол две тарелки с едой и приземлился напротив, заведя разговор на тему работы, рассказывая про забавных пациентов, предоставив Чонгуку тридцать минут полного спокойствия и возможность перевести дух, чтобы он смог полностью отойти от недавних событий.       Полностью, может, не получилось, но метод определённо сработал.       Сокджин – это тот самый душевный человек в компании. И он любит такие вечера. Любит просто посидеть на кухне в семейной обстановке, обсуждая прошедший или грядущий день. Он старается ценить каждый миг рядом с братом, ведь таких моментов им обоим действительно мало. Когда-то он был точно таким же, как Чонгук: буйным, эмоциональным и жаждущим приключений. Но всё это пришлось разом забыть, быстро перешагнув порог во взрослую жизнь.       — Джин, ты обещаешь не отворачиваться от меня? — Чонгук вертит вилку в руках, будто это на самом деле поможет снять стресс.       — Что за глупости? — старший говорит мягко и осторожно, подбирая каждое слово. — Я никогда не отвернусь от своего любимого братишки, — он улыбается и, привставая и протягивая руку, треплет Чонгука по голове. Младший навсегда останется ребёнком для него.       — Хорошо, я тебе верю, — Чонгук выставляет указательный палец. — Учти это.       Сокджин кивает. Его лицо всё ещё выражает спокойствие, но взгляд стал внимательнее. Если вспомнить первый год, что он проработал в качестве нарколога, то начинает казаться, что он готов к совершенно любому повороту событий.       — Ты можешь перечислить мне все признаки употребляющего человека? — Чонгук нервничает, успокаивая себя знанием того, что может доверять брату.       — Употребляющего что? — но, наверное, к этому Сокджин был не совсем готов.       — Наркотики, — неуверенно произносит Чонгук, но для Сокджина время уже остановилось. Он не особо опытный врач, но неужели он не заметил, что Чонгук...       — Джин, я не употребляю. Не подумай лишнего.       Старшего как кипятком облили.       — Чонгук, мать твою! — Сокджин дал ему шуточный подзатыльник. — Это предупредительный. Но если ты в это ввяжешься...       — Да ни за что! — Чонгук выкрикивает это с ощутимым отвращением.       — Вот и славно. А тебе, скажи на милость, для чего эти признаки вдруг понадобились?       — Сначала ты ответь. Я объясню позже, — пытается заинтриговать Чонгук. И у него получается.       — Первое и самое банальное – расширенные зрачки и болезненно-бледная кожа. Далее следуют большие проблемы с аппетитом, бессонница, нарушение координации движений. Человек может часто впадать в панику или вести себя слишком энергично, — монотонно перечисляет Сокджин.       — Слово в слово описал. Ты бы его видел... — Чонгук трёт глаза и поджимает губы.       — Кого? — Сокджин сводит брови, точно полчаса назад. Если это кто-то из друзей Чонгука, то он прибьёт брата прямо на этой кухне.       — Хосока.

***

      Декабрь того же года. Школьное время, четверг, семь утра. Каждые пятнадцать минут Чонгук агрессивно отключал звенящий на всю квартиру будильник, но так и не встал.       В это время Сокджин как раз собирается на работу. Он всегда выходит за полчаса до начала своей смены, ведь по счастливой случайности больница находится в шаговой доступности.       — Гу, подъём! — Сокджин торжественно распахивает дверь в комнату, и она звучно ударяется о стену. — Уроки начинаются через час. Почему ты до сих пор находишься в горизонтальном положении? — он пытается растормошить младшего, пуская в ход всю свою харизму, но реакции не следует. — Не забывай, что ты выпускник! Пора вставать и работать на свой диплом.       Сокджин любил школу, поэтому подобные слова его не тяготят, в отличие от современных школьников. Он закончил школу с отличием, поступил в медицинский без помощи репетиторов, а затем достойно выпустился из университета, получив в придачу отличные рекомендации о себе от преподавателей. Его действительно можно назвать способным учеником. На самом деле, имея таких родителей, остаётся лишь одно – любить школу.       Чонгук что-то мычит в ответ, но выходит крайне неразборчиво, потому что он укутан в одеяло с головой.       — Ничего не слышу, — Сокджин говорит нежно, тоном походя на заботливую мать, что будит в школу своего сына-младшеклассника ранним утром, медленно приближаясь к кровати. — Вставай давай. Я скоро ухожу, — он цепляется за одеяло руками. — До внезапного срыва одеяла осталось три секунды. Две... Одна...       — Нет, стой! — кричит Чонгук, наконец наполовину высунувшись, жмурясь и выставляя перед собой руки, чтобы прикрыть лицо, и Сокджин получает возможность лицезреть на них кучу синяков. Разве тот Чонгук, которого он знает, стал бы ввязываться в драку? — Джин, отпроси меня у классной, по-братски прошу. Мне кажется, что я... — он не шибко правдоподобно имитирует кашель. — простыл. Совсем нет сил. Даже на ноги встать вряд ли смогу, — он забавно шевелит ногами пол одеялом. — Да и, по правде говоря, я не спал всю ночь. Всё никак не получалось уснуть.       — Простыл, говоришь, — старший складывает руки на груди, недоверчиво приподнимая бровь. — А вчера бегал по коридору, словно шило кое-где.       Чонгук начинает нехило паниковать, но виду старается не подавать.       — Так я же спал сегодня с открытым окном. Холодно на улице, вот я и... — снова кашляет, в этот раз ещё менее реалистично. — заболел.       — Я-то отпрошу, но смотри мне, — на лице Сокджина не осталось и тени улыбки. — Даю два дня отлежаться, — он слегка похлопывает по спине Чонгука. — Надеюсь, ты меня не обманываешь. Всё строится на доверии, не так ли?       Чонгук даже не мечтал о таком, поэтому в душе он ликует. Вместе с этим его ужасно грызёт совесть. Но ему правда нужны эти два дня покоя. Очень нужны.       Он снова тихо мямлит какие-то слова благодарности. Старший покидает комнату, обувается, входная дверь захлопывается, и Чонгук остаётся в квартире совсем один до самого завтрашнего утра, ведь сегодня у Сокджина ночное дежурство. «Повезло», — мимолётно пронеслось в его голове.       Чонгук снова укутался в одеяло, наконец проваливаясь в долгожданный сон.       Проснулся он в районе восьми часов вечера, таким образом проспав около тринадцати часов. Он никогда не спал так много, потому что просто физически не мог. Чонгук всегда был ранней пташкой, но не в этот раз.       Он схватил телефон, быстро найдя контакт с номером Хосока, нажимая кнопку вызова.       — Чё тебе надо в такую рань? — услышав уже родной, хриплый, прокуренный голос, Чонгук заулыбался.       — Ты на время-то смотришь, дебил? Восемь вечера, — он смеётся, прикрыв глаза.       — Я сегодня не в школе. У меня такие отходняки, что я даже уснуть не смог. Лежал пластом часов пять, но безрезультатно.       — Да я тоже дома сидел. Приболел, — Чонгук врёт и даже не краснеет. — Слушай, твои прогулы уже на пальцах не пересчитать. Мать твоя вообще не замечает, что ты большую часть времени дома находишься? — если бы Чонгук поступал так же, то брат сразу же выгнал его жить в подъезд. Как известно, он такое не поощряет.       — Да куда ей там, бро? Она вон тоже отходняки ловит, наркоманка грёбаная. Ненавижу её, — он даже не пытается говорить тише, потому что не боится, что его услышат.       Мать Хосока не поднимает на него руку с момента, как он вырос и окреп, став гораздо сильнее её.       — Так ты же... — Чонгук никогда не понимал, почему Хосок говорит такое, если сам является конкретно зависимым.       — Не перебивай, — недовольно вставляет Хосок. — Я не просто так всё это начал, у меня причины есть. А у неё их нет, — звучит слегка эгоистично.       — Вот только давай без ссор, — Чонгук начинает закипать, его всегда раздражает такое явное отсутствие логики в чьих-то словах.       — Какие ссоры, чувак? Я на чистом кайфе, — Хосок закидывает руки за голову, растягивая губы в улыбке.       — Ага, — насмешливо тянет Чонгук. — по тебе видно.       — Заткнись, — шутливо отвечает друг. Его самоирония как всегда на высоте, поэтому на такие шутки он никогда не обижается. — Сейчас моя отпетая мамаша в сотый раз за день уснёт, и я натырю у неё всяких ништяков. Она вообще не замечает, что у неё пропадает порошок, ты прикинь? Барыга из неё был бы никакой, — Хосок смеётся в трубку, но Чонгука это не смешит от слова совсем. — Ты же будешь?       — Нет, — твёрдо отвечает Чонгук. — Завязывай, Хо, нельзя так жить, — Хосок по ту сторону начинает кричать и оправдываться, что он пытается завязать, что Чонгук ничего не понимает, только Чонгук уже закончил звонок, откинув телефон подальше, не желая слышать этот бред в который раз.       Друга нужно как-то спасать.       /end of flashback/