Грех

      — Вот, возьми, — руки прижали к себе кинжал, который находился в руках.       Сигма точно поведётся на эту уловку, Достоевский уверен. Сигма слишком наивен, пусть и многое повидал. Это его ни капли не изменило.       Но время словно замерло. Фёдор стал оглядываться.       — Ты хочешь обмануть Сигму? — послышалось сзади. Достоевский тут же обернулся.       — Дазай?       Осаму стоял в нескольких метрах от Фёдора и, скрестив руки на груди и склонив голову, улыбался. Не насмешливо, а как-то по-доброму.       — Но… твоя нога… и ты здесь, — Достоевский был, мягко говоря, в шоке. — Я же точно помню!       Фёдору было всё равно на Сигму, который, должно быть, стоял сзади и наблюдал.       — Ты хочешь обмануть ребёнка, — тон и поза Дазая не изменились. — Ложь всегда была грехом, и ты, Фёдор Достоевский, собираешься согрешить? — теперь же слышалось слабое разочарование. — И всё ради чего? Одержимой цели сделать мир лучше, избавить его от одарённых.       — На что ты намекаешь? — слегка нахмурившись, спросил Фёдор.       — Пока есть те, кто помнит, от эсперов не избавиться. Это бессмысленно, и ты это понимаешь. Но на что ты надеешься? На светлое будущее? Так тебе положено знать, что его не будет. Одарённые — причина всех бед? Что за чушь! Не могу поверить, что ты действительно так считаешь.       — Меня больше интересует другое, — сказал Достоевский. — Как?       — Никак, — Дазай развёл руки и пожал плечами. — Дазая здесь нет, только твоё воспалённое адреналином сознание. Твоё… хм… наверное, Наказание, как ты тогда сказал. «Преступление и наказание едины»? Сейчас ты это опровергаешь.       — Я вполне здоров, — возразил Фёдор. — И то было из-за дара Шибусавы, а он мёртв.       — Он и на тот момент был мёртв, — Осаму пожал плечами. — Ты просто напомнил способности, кто она такая. Шибусава умер ещё в приюте. Именно из-за тебя, из-за твоей поддельной наводки.       — Ты не хочешь, чтобы я ранил Сигму, так? — уточнил Достоевский. — Ещё ты сказал, что ты это я, но я хочу ранить Сигму.       — Вес твоих грехов не даёт тебе вздохнуть. — Дазай сделал несколько шагов вперёд. Теперь он стоял на расстоянии вытянутой руки. — Говоришь, что следуешь воли Божьей, но кого ты обманываешь. Только себя, я-то знаю правду. Твои злодеяния никогда не принесут в мир безгрешия, одни лишь страдания.       — Это уж явно не твоё…       — Не наше, раз уж на то пошло, — поправил Дазай. — Может, поймёшь?       — Я лучше знаю…       — Мы лучше знаем.       — Нет, я лучше знаю, что мой мозг здоров, — фыркнул Фёдор. — Признайся, Дазай: как ты сюда попал?       — У всех одарённых есть проблемы с головой, не припоминаю, чтобы мы были исключениями, — Осаму развёл руками, улыбаясь. — Но мы же забьём на это, верно? Забьём на галлюцинацию и всё равно умрём.       — К чему это?       — Давай, — прошептал Дазай, медленно расплываясь в воздухе.       И время будто бы пошло, словно оно стояло до этого на месте. Ведь так и было. Теперь в голове Достоевского сомнения: ранить ему Сигму?